В субботу я привезла маме продукты, разулась и, ещё не сняв пальто, увидела на кухонном столе тетрадный лист в клетку, придавленный её очками. Мама писала крупно, с наклоном, как в школе, и нажимала на ручку так, что на обратной стороне проступали бугорки.
Три строчки. Я прочитала их через её плечо, пока ставила сумку на табурет.
‘Машина – продаёт или нет’.
‘Даша – когда уезжает и куда’.
‘Почему не берёт трубку после девяти’.
– Мам, это что за список?
Она как раз разбирала пакет и не обернулась.
– Юра заходил. Спрашивал. Я записала, чтобы не забыть. Ты же знаешь, у меня теперь многое забывается.
– Когда заходил?
– В среду. И в прошлую субботу. И до этого. Тоня, не злись. Он мне кран на кухне поменял. Тот, который ты два года просила.
Я села на табурет. В пальто стало жарко, но снять его я почему-то не могла, сидела и держала руки в карманах.
– Он про меня спрашивает?
– А про кого ему спрашивать. Он же не чужой. Двадцать два года в доме.
– Двадцать два года кончились двенадцать лет назад.
Мама наконец обернулась, и я увидела, что она собирается обидеться – не сильно, а так, для порядка, потому что иначе ей было бы нечем ответить.
– Мне с ним не скучно, – сказала она. – Он приходит, сидит. Рассказывает. Про гараж свой, про брата. Спрашивает, как я поживаю. Ты приходишь на два часа, у тебя ателье, у тебя Даша, у тебя всё. А он приходит и сидит.
– Мам, он тебя использует.
– Меня не так уж просто использовать, – она поставила пакет в шкаф, повыше, чтобы не соблазняться. – Он не только про тебя спрашивает. Он и про себя рассказывает. У них на работе сокращение было. Он теперь на полставки.
Я этого не знала. И знать не хотела, но уже знала.
– Ты ему про машину что сказала?
– Сказала, что ты думаешь продавать. А что, это секрет? – мама пожала плечами. – Он говорит, не продавай. Говорит, ты потом пожалеешь, а он тебе её обслуживает.
– Он её не обслуживает. Он два раза в год берёт её на подъёмник.
– Ну вот, – мама почему-то обрадовалась. – Значит, обслуживает.
Спорить с ней в таких случаях было бесполезно, как с телевизором. Я разложила продукты, потом проверила кран на кухне. Кран держал воду ровно, без капли. Лучше, чем у меня дома.
– Мам. Не пересказывай ему про меня ничего.
– А что мне, молчать?
– Молчать.
– Я тебе не секретарь, чтобы молчать, – она села напротив и сложила руки на столе, как на собрании. – Тоня, я тебе одну вещь скажу, и ты меня послушай. Ты двенадцать лет одна. Он двенадцать лет один. Мне девятый десяток. Я что, не понимаю, чего он ходит?
– Он ходит не за этим.
– Может, и не за этим. А может, и за этим. Ты откуда знаешь?
Я взяла лист со стола и сложила его вчетверо. Мама смотрела, как я его складываю, и молчала. Я положила лист в карман, хотя собиралась оставить на столе. И ушла, не дождавшись, пока она поставит воду, – а она уже тянулась к плите.
Дома я повесила пальто, поставила сумку в прихожей и достала лист. Развернула. ‘Почему не берёт трубку после девяти’. Это он про вечера. Я действительно не беру трубку после девяти: ложусь в половине десятого, потому что встаю в шесть. Но откуда это знает он?
Я села на кухне и стала вспоминать, как всё начиналось. Не специально, просто лист лежал передо мной, и я смотрела на мамины буквы.
Мы развелись, когда Даше было двадцать. За два года до этого Юра отдал брату почти всё, что мы отложили ей на учёбу. Он сказал об этом за ужином, как о деле решённом: брат вложится, через год вернёт с лихвой, а Даше ещё год в школе сидеть. Я спросила, почему он не сказал мне раньше. Он удивился: а что тут говорить, я же не чужому дал.
Брат не вернул. Не потому что плохой – не получилось у него, дело не пошло. Даша пошла на платное. Я взяла вторую смену в ателье и подрабатывала на дому, шила ночами, и это было ещё ничего. Плохо было другое: он ни разу не сказал ‘я виноват’. Он говорил ‘я не мог знать’, ‘я хотел как лучше’, ‘ты преувеличиваешь’. И всё это время в доме было так, как решил он. Ремонт – он. Куда ехать летом – он. Какую Даше секцию – он. Я в этом доме была как хорошая работница: делаю, а решаю не я.
Я подала на развод, когда Даше было двадцать. Он не поверил. Сказал: ‘Перестань’. Не спросил почему. Просто ‘перестань’.
Квартиру мы покупали в две тысячи первом, на общие деньги, оформили на двоих. Мы договорились: квартира осталась мне, а его долю я выплатила деньгами – часть из накоплений, часть взяла в кредит и закрыла за пять лет. Он купил себе однокомнатную на окраине, у самого кольца. Машину я взяла три года назад, недорогую, с пробегом, езжу мало – до ателье и до мамы.
Машину он мне и правда делал. Не буду врать: когда застучала подвеска, я позвонила ему, потому что в сервисе назвали такие деньги, что я не поверила. Он посмотрел, заказал запчасти, отдал мастеру, которого знает двадцать лет. Денег не взял. И с тех пор повелось: раз в полгода я оставляла машину у его подъезда, а вечером забирала.
Вот это, наверное, и был крючок, за который он держался. Машина. А теперь машина кончалась.
Во вторник вечером мама позвонила. Я готовила ужин и держала телефон плечом.
– Тоня, Юра говорит, машину продавать не надо.
– Мам, мы в субботу это обсуждали.
– Обсуждали. А он ещё раз сказал. Говорит, у тебя пробег маленький, такая машина ещё пять лет ходить будет. И ещё говорит, Дашу не отпускай. Куда это она собралась?
– В другой город. Работа там.
– Он говорит, там жильё дорогое, и вообще.
Я положила нож.
– Мам. Я тебя очень прошу. Ничего ему про меня не рассказывай. Ни про машину, ни про Дашу, ни про то, во сколько я ложусь.
– Хорошо, – сказала мама очень быстро.
Это ‘хорошо’ мне не понравилось. Она согласилась слишком легко, а значит, уже решила, что я преувеличиваю.
– Мам, я серьёзно.
– Да поняла я, поняла. Только он придёт, а я что, должна сидеть и молчать, когда мне есть что сказать?
– Про себя говори. Про соседей, про подъезд, про передачу. Про меня не говори.
– Ладно.
Мы поговорили ещё минуты три про её повседневные дела и про то, что в подъезде опять не горит лампа. Потом я положила телефон, домыла посуду и продолжила готовить.
А в четверг мама позвонила снова. Было уже начало девятого, я как раз собиралась спать.
– Тоня, ты только не сердись, – начала она, и я сразу поняла, что сейчас будет.
– Ну?
– Он спрашивал. Одна ты или не одна.
Я села на кровать.
– Как это – спрашивал?
– Обыкновенно. Мол, живёт она одна или кто есть. Я сказала – не знаю. Я действительно не знаю.
– Мам, ты понимаешь, что ты сейчас сказала?
– А что я сказала-то? – голос у неё стал виноватый и упрямый одновременно. – Он просто спросил. Я ответила. Что тут такого?
– То, что моя жизнь – это не его дело. Двенадцатый год не его дело.
– Тоня, ну что ты как маленькая. Он же не хотел плохого.
Я попрощалась и положила телефон. Потом встала и пошла на кухню, хотя есть не хотела, и постояла там. Во дворе кто-то выгуливал собаку, а я стояла и думала, что злюсь не на него. На него я давно не злилась, злость кончилась году к пятому. Я злилась на маму – и понимала, что злиться на неё нельзя, потому что ей восемьдесят три и она одинока.
В пятницу в ателье было как всегда. Римма принимала заказы, я сидела за машинкой и подшивала брюки – мужчина принёс сразу три пары, все одинаковые, серые, и просил ‘как было’. К одиннадцати пришла женщина с молнией на куртке, потом девушка с платьем, которое надо было ушить в талии. Я мерила, колола булавками, записывала в квитанцию срок. Платье обещала к среде.
– Тонь, ты с утра какая-то уставшая, – сказала Римма, не поднимая головы от бланка. – Что случилось?
– Да ничего. Бывший через мать передаёт приветы.
– Ого. Это как?
Я рассказала коротко.
– А мать что?
– Говорит, ему скучно, а ей с ним не скучно.
Римма отложила ручку.
– Знаешь, что я тебе скажу. Ты не про него думай, ты про мать думай. Ей сколько?
– Восемьдесят три.
– Вот. Ты ей запретишь – она будет сидеть и ждать тебя с субботы до субботы. А он заходит по средам. Ты в её жизни раз в неделю, он – раз в неделю. Только он ещё и кран может поменять.
– То есть я должна терпеть?
– Ты должна понимать, что она не про тебя рассказывает. Она разговаривает. Это разные вещи, – Римма пожала плечами и вернулась к бланку. – Но я не настаиваю. У меня своя свекровь была, я в эти дела не лезу.
Я весь день думала над её словами и злилась – на неё, на себя, на маму. К вечеру решила: продаю машину, и с ним больше никаких дел. Позвонила ему и сказала, что дальше сама, и чтобы он не ждал машину на подъёмник. Он выслушал и сказал, что тогда привезёт из гаража мои зимние колёса и второй ключ, раз всё это у него.
Через неделю, в четверг вечером, он приехал и привёз колёса. Мы стояли во дворе, он снимал их по одному и ставил у стены, а я держала ключ.
– Продашь – скажи, – он выпрямился. – Я покупателю покажу, что там к чему. Не хочу, чтобы тебя обманули.
– Не надо.
– Тоня.
– Юра, я тебя попросила.
Он постоял, посмотрел на колёса, потом на меня.
– Ты думаешь, я к тебе лезу, – сказал он. – А я просто не знаю, куда мне идти. Брат в другом городе, после того как его мамы не стало, прошло много времени, на работе полставки. Лидия Сергеевна – единственный человек, который мне рад.
– Я тебе не запрещаю к ней ходить.
– А про тебя спрашивать?
– А про меня не надо.
Он кивнул, вроде согласился. Но я уже знала, что он не понял, потому что он тут же спросил:
– Ты правда думаешь, что я хочу вернуться?
– Я ничего не думаю.
– Ну и правильно, – сказал он. – Я не хочу. Я просто привык, что ты есть.
Вот это было самое честное за весь вечер.
– Я продаю машину. Колёса оставь у меня, они всё равно от неё, – сказала я.
– Не выдумывай, – сказал он.
– Юра, оставь.
Он оставил. Уехал, а я стояла во дворе с ключом в руке и не сразу сообразила, что это был первый раз за три года, когда я не поблагодарила его за машину.
В субботу я приехала к маме. Купила продукты, как обычно. Разулась, сняла пальто, повесила на вешалку, а не сидела в нём, как в прошлый раз.
Кран на кухне работал. На кухонном столе лежала клеёнка, а на ней – ничего. Никакого листа.
Мама сидела в кресле и смотрела телевизор, но я видела, что она не смотрит.
– Мам, я продукты привезла.
– Спасибо.
Я разложила всё по местам, заглянула в холодильник и поняла, что там уже стоит кефир – не мой. Посмотрела на дату: свежая. Значит, был.
– Он приходил?
– В среду, – сказала мама, не оборачиваясь. – Ты же просила.
– Что просила?
– Чтобы я не пересказывала.
Я села напротив неё.
– Мам.
– Он больше не спрашивал, – сказала она. – Про тебя. Ни про машину, ни про Дашу. Сидел, рассказывал про гараж. Я спрашивала про тебя, а он не отвечал.
И вот тут я должна была обрадоваться. Двенадцать лет я ждала, чтобы он перестал. Я добилась, чего хотела, – и сидела в маминой комнате и чувствовала только одно: что маме стало скучно. Что она весь вечер в среду просидела с человеком, который говорил про гараж, и не могла ничего ему рассказать про дочь, потому что дочь запретила.
– Мам, – сказала я. – Ты если хочешь про меня рассказывать – рассказывай.
Она обернулась.
– Ты же сказала не надо.
– Я сказала: не надо через него мне передавать. Это разное.
– Ну да, – мама вздохнула. – Разное.
Мы посидели молча. Потом она спросила, поеду ли я помогать Даше собирать вещи, и я сказала, что поеду. Она попросила отвезти Даше шерстяные носки. Я сказала, что отвезу.
Уходя, я остановилась в дверях.
– Мам. А он в среду придёт?
– Придёт, – сказала мама. – Он всегда в среду.
Я спустилась по лестнице и села в машину. Объявление о продаже я сняла в пятницу, уже после того, как он привёз колёса. Мужчина, который смотрел машину, торговался и просил скинуть, и я стояла рядом с ним и подумала: а зачем? Мне не нужны были деньги. Мне нужно было доказать что-то человеку, который уже двенадцать лет мне никто. Колёса я оставила у себя в кладовке, пусть лежат.
Продавать я её пока не стала. Может, весной.
И вот я всё думаю: я ведь не от него хотела избавиться. Я хотела, чтобы у меня в жизни был угол, куда он не заходит, – и добилась своего. Только угол получился вместе с мамой: теперь она в среду сидит и молчит. Получается, я вычистила его из своей жизни и заодно вычистила оттуда её – из её же собственной квартиры.
Жена была уверена, что я никуда от нее не денусь: пока мой чемодан не оказался у порога