Я как раз заканчивала подшивать юбку клиентке, когда в ателье вошёл Кирилл. Обычно он не заходил сюда без предупреждения – разве что мы договаривались вместе провести вечер после работы. Но в тот вторник он появился в дверях без звонка. По тому, как он остановился на пороге, как перевёл взгляд с манекена на меня и обратно, я поняла: разговор будет неприятный.
Я отложила работу. Всё равно игла уже пошла по второму кругу, а это верный признак, что пора передохнуть. Кирилл тем временем присел на край стула у примерочной, не сняв куртку. Это тоже было странно: он всегда снимал куртку, когда заходил. Я вытерла руки влажной салфеткой и села напротив.
– Мама звонила, – начал он, глядя куда-то в сторону, на стойку с нитками.
– Что-то случилось?
– Не то чтобы случилось… – он помолчал, подбирая слова, которых явно не было. – Она считает, что твои подруги плохо влияют на нашу семью.
Я не сразу поняла, о чём речь. У меня было три близкие подруги, с которыми мы дружили ещё с тех пор, как я работала на фабрике. Это было почти тридцать лет назад. Мы встречались раз в неделю, иногда реже, если у кого-то были дела. Обычные женщины, у каждой семья, работа, свои заботы. Какое они могли иметь отношение к нашей семье?
– В каком смысле плохо влияют? – спросила я, стараясь не повышать голос.
Кирилл пожал плечами.
– Мама говорит, что они тебя настраивают против неё. Что ты стала другой после того, как начала с ними встречаться.
– Я с ними встречаюсь почти тридцать лет, – напомнила я. – Мы познакомились задолго до того, как я вышла за тебя.
– Я знаю, – он наконец посмотрел на меня. – Но мама считает, что в последнее время ты изменилась. Стала больше времени проводить с ними, меньше – с ней.
Я не стала спорить. С Аллой Дмитриевной, его матерью, у нас были ровные отношения – не близкие, но и не враждебные. Она жила одна в двухкомнатной квартире неподалёку. Мы навещали её по выходным, иногда я заходила после работы. Но в последний год я действительно стала бывать у неё реже – просто потому, что уставала, а ещё потому, что она стала требовать больше внимания, чем я могла дать.
– И что она предлагает? – спросила я.
– Она просит, чтобы ты перестала с ними общаться.
Я даже не сразу нашлась, что ответить. Перестать общаться с людьми, с которыми я дружу почти тридцать лет? С женщинами, которые знали меня до замужества, которые поддерживали меня, когда у меня были проблемы на работе, когда моей маме была особенно нужна поддержка, когда я не знала, как поступить с сыном?
– Это её просьба или твоя? – уточнила я.
Кирилл помолчал.
– Она говорит, что если ты не хочешь, то я должен с тобой поговорить. Чтобы ты поняла.
– Поняла что?
– Что семья важнее.
Я встала, прошлась по мастерской – небольшой комнате с двумя швейными машинами, стеллажом с тканями и диваном, на котором я иногда отдыхала между заказами. За окном уже темнело. Ноябрьский день короткий, и фонари зажглись рано.
– Кирилл, – сказала я, остановившись у стеллажа. – У тебя есть конкретные претензии к Тане, Рите или Соне? Что они сделали? Что сказали?
– Я не знаю, – признался он. – Мама не рассказывала подробностей.
– А ты спрашивал?
Он не ответил.
– То есть, – продолжила я, – ты пришёл ко мне с требованием перестать общаться с тремя женщинами, с которыми я дружу почти тридцать лет, и у тебя даже нет конкретных причин?
– Мама расстраивается, когда ты с ними встречаешься.
– Мама расстраивается? – переспросила я. – Или мама обижается, что я не провожу с ней всё свободное время?
Кирилл встал, застегнул куртку – видимо, собирался уходить.
– Я передал тебе то, что она сказала. Подумай.
– Я подумаю, – согласилась я. – Но не о том, что перестану видеться с подругами. А о том, что делать с твоей матерью.
Он ушёл, хлопнув дверью – не сильно, но достаточно, чтобы я поняла: разговор не закончен.
Дома мы продолжили. Я пришла позже обычного – задержалась, чтобы закончить заказ, – разулась и прошла на кухню. Кирилл ждал меня там. Это было странно: он редко готовил, разве что по выходным. Я поняла, что он хочет поговорить в спокойной обстановке.
Мы сели.
– Наташ, – начал он, – я понимаю, что ты обиделась. Но мама действительно расстраивается.
– А я не расстраиваюсь? – спросила я.
– Расстраиваешься, – согласился он. – Но она старше. Ей семьдесят шесть. Она боится остаться одна.
– Она не одна, – напомнила я. – У неё есть ты. И я. Мы навещаем её. Но я не могу сидеть с ней каждый день. У меня есть работа, есть свои дела.
– Свои дела – это подруги?
Я не стала сразу отвечать. Знала: если сорвусь, разговор превратится в ссору.
– Мои дела – это моя жизнь, – сказала я. – И подруги – часть этой жизни. Они были со мной, когда мы с тобой только поженились и жили в общежитии. Они помогали мне, когда маме была нужна помощь. Они поддержали меня, когда сын уехал учиться и я не знала, как пережить разлуку. Ты хочешь, чтобы я вычеркнула их из своей жизни?
Кирилл помолчал.
– Я не говорю вычеркнуть. Я говорю – реже видеться.
– А мама пусть решает, как часто?
– Почему ты всё сводишь к маме?
– Потому что это её требование, а не твоё, – сказала я. – Ты сам не можешь объяснить, чем тебе не угодили мои подруги.
– У меня к ним претензий нет, – он повысил голос. – Но мама…
– Мама, мама, – перебила я. – Кирилл, тебе пятьдесят четыре года. Ты взрослый мужчина. Ты можешь сам решать, что важно для твоей семьи?
Он замолчал. Я видела, что задела его. Но отступать не собиралась.
– Знаешь, что я думаю? – продолжила я. – Твоя мама не хочет, чтобы я с кем-то дружила. Она хочет, чтобы я была при ней. Чтобы я сидела с ней, слушала её, ухаживала за ней. Но я не могу заменить ей всю жизнь. И не должна.
– Она боится, – тихо сказал Кирилл. – После того как папы не стало, она боится оставаться одна.
– Я понимаю, что она боится. Но это не значит, что я должна отказаться от своих друзей.
Кирилл встал из-за стола.
– Я не знаю, что мне делать, – сказал он, стоя спиной ко мне. – Вы обе мне дороги. Но вы тянете меня в разные стороны.
– Никто тебя не тянет, – ответила я. – Просто твоя мама хочет, чтобы было по её. А я хочу, чтобы было по-честному.
Он ушёл в комнату и включил телевизор. Я осталась на кухне, посидела ещё немного и стала думать.
В четверг я, как обычно, пошла к Тане. Мы встречались у неё дома – она жила одна в однокомнатной квартире, которая осталась ей после развода. Я разулась в прихожей и прошла в комнату. Рита и Соня уже были там. Мы сели.
Я не собиралась рассказывать про разговор с Кириллом, но, видимо, что-то было на лице.
– Ты чего такая? – спросила Рита.
Я помолчала, потом рассказала. Всё, как было.
Таня слушала молча, подперев щёку рукой. Соня качала головой.
– Значит, мы плохо влияем? – сказала Рита. – Интересно, чем это?
– Я спрашивала, – ответила я. – Он не знает.
– А его мама знает?
– Мама считает, что я стала другой.
Таня помолчала.
– Знаешь, Наташ, я через это проходила. Свекровь моя тоже считала, что я должна сидеть дома и не отсвечивать. Но у меня был муж, который её слушал. В итоге мы развелись.
– И что ты сделала?
– Ничего. Продолжала жить, как считала нужным. Потому что если начать прогибаться, потом не разогнёшься.
Соня кивнула.
– Моя мама тоже говорила, что я слишком много времени провожу с вами. А я отвечала: мама, тебе не нравится, что я счастлива? Она замолчала.
Я слушала их и понимала: я не одна. Эти женщины знали меня почти тридцать лет и принимали такой, какая я есть. Они не требовали, чтобы я менялась. Не обижались, если я не могла прийти. Не заставляли выбирать между ними и семьёй.
– Я не собираюсь от вас отказываться, – сказала я. – Просто хотела предупредить. Может, Кирилл ещё будет разговаривать.
– Пусть разговаривает, – махнула рукой Рита. – Мы не девчонки, чтобы нас пугали.
Мы просидели до десяти. Говорили о разном – о работе, о детях, о том, что цены растут, а зарплаты нет. Обычный разговор обычных женщин. И я ушла от них с чувством, что всё будет хорошо. Даже если не очень.
В субботу мы поехали к Алле Дмитриевне. Кирилл вёл машину молча, и я понимала: он ждёт, что я сама заведу разговор. Но я не собиралась. Я решила: если его мать хочет что-то сказать, пусть скажет мне в лицо.
Алла Дмитриевна открыла дверь, мы разулись в прихожей. Она встретила нас как обычно, пригласила к столу. Я помогала ей на кухне, хотя она не любила, когда кто-то хозяйничает на её территории. Кирилл остался в комнате, смотрел телевизор.
– Наташа, – начала Алла Дмитриевна, когда мы остались вдвоём. – Я хотела с тобой поговорить.
– Я слушаю.
– Кирилл сказал, что ты обиделась на мою просьбу.
– Я не обиделась, – ответила я. – Я просто не поняла, чем мои подруги заслужили такую неприязнь.
Алла Дмитриевна помолчала. Она стояла у плиты, вытирала руки о полотенце – медленно, собираясь с мыслями.
– Они тебя забирают, – сказала она наконец. – Ты приезжаешь ко мне реже. Раньше ты заходила каждый вторник после работы. Сейчас – раз в две недели.
– Я работаю, – сказала я. – И я устаю. Мне не двадцать лет.
– Я тоже устаю, – ответила она. – Но я не жалуюсь.
Я повернулась к ней.
– Алла Дмитриевна, давайте честно. Вы хотите, чтобы я приходила чаще. Я могу приходить чаще. Но я не могу отказаться от людей, которые были со мной почти тридцать лет, только потому, что вам кажется, что они меня портят.
– А тебе не кажется?
– Нет, – сказала я. – Не кажется.
Она отвернулась, взяла полотенце и стала вытирать стол.
– Я не могу тебе запретить, – сказала она. – Но я могу попросить.
– Просить вы можете. Только я не могу выполнить эту просьбу.
Мы замолчали. За стеной бормотал телевизор. Кирилл, наверное, слышал наш разговор – стены в панельном доме тонкие, – но не вышел.
За столом мы говорили о другом: о погоде, о том, что в магазинах всё дороже, о соседке, которая снова не пришла на собрание жильцов. Алла Дмитриевна была вежлива, я тоже. Кирилл молчал. Когда мы уходили, Алла Дмитриевна сказала:
– Приезжайте на следующей неделе.
– Приедем, – ответила я.
Дома Кирилл наконец заговорил.
– Я слышал, о чём вы говорили на кухне.
– Я так и поняла.
– Ты была резка с ней.
– Я была честна, – ответила я. – Это разные вещи.
Он сел на диван, обхватил голову руками. Я села рядом, но не близко.
– Я не знаю, как быть, – сказал он. – Она моя мать. Она вырастила меня одна. После того как отца не стало, мне было десять. Она работала на двух работах, чтобы я мог учиться. Я не могу просто сказать ей: мама, это не твоё дело.
– А ты не говори, – согласилась я. – Просто не передавай мне её требования.
– Она обидится.
– Пусть обижается. Или пусть говорит со мной сама. Но не через тебя.
Кирилл поднял голову.
– Ты не понимаешь. Для неё это не просто каприз. Она боится.
– Чего?
– Что останется одна. Что я уйду. Что ты меня настроишь против неё.
– Я никогда не настраивала тебя против твоей матери, – сказала я. – И не собираюсь. Но я не могу жить так, чтобы каждое моё действие зависело от её настроения.
Кирилл молчал. Я видела, что он устал – от этой ситуации, от необходимости выбирать, от чувства вины перед обеими.
– Знаешь, – сказала я, – я не прошу тебя выбирать. Я прошу тебя просто не мешать мне жить. Я не буду обсуждать подруг при твоей матери. Я не буду звать их в гости, когда она у нас. Но я не перестану с ними видеться. Это моя жизнь, и я не отдам её никому.
– А если мама не успокоится?
– Тогда это будет её проблема. И твоя. Но не моя.
Через неделю я поехала к Алле Дмитриевне одна. Кирилл был на работе, и я решила: поговорю с ней сама, без него. Может, так будет честнее.
Она открыла дверь и удивилась – я редко приезжала без предупреждения.
– Наташа? Что-то случилось?
– Нет, – сказала я. – Просто хотела поговорить.
Я разулась и прошла на кухню. Мы сели.
– Алла Дмитриевна, – начала я, – я хочу, чтобы вы поняли: я не конфликтую с вами. И не настраиваю Кирилла против вас. Но я не могу выполнить вашу просьбу.
Она смотрела на меня, не отводя глаз.
– Почему?
– Потому что это неправильно. Я не могу отказаться от людей, которые меня поддерживают, только потому, что вам они не нравятся.
– А если они действительно плохо влияют?
– Чем? – спросила я. – Назовите хотя бы один конкретный случай. Что они сделали? Что сказали? Как они на меня повлияли?
Алла Дмитриевна молчала. Я видела, как она подбирала слова, но не находила.
– Я не знаю, – призналась она наконец. – Просто мне кажется, что ты стала другой.
– Я не стала другой. Я просто перестала быть удобной.
Она вздрогнула.
– Что ты имеешь в виду?
– То, что раньше я делала так, как вы хотели. Приезжала каждую неделю, звонила, спрашивала совета. А сейчас я живу свою жизнь. И вам это не нравится.
– Мне не нравится, что ты отдаляешься.
– Я не отдаляюсь. Я просто не могу быть всегда рядом. У меня есть работа, есть друзья, есть мои собственные желания. Это не значит, что я вас не уважаю.
Алла Дмитриевна помолчала.
– Я не хотела тебя обидеть.
– Я знаю.
– Я просто боюсь.
– Чего?
Она замолчала. На улице шёл снег, первый в этом году.
– Что останусь одна. Что Кирилл перестанет приезжать. Что ты его настроишь.
– Я не настраиваю его, – сказала я. – И не буду. Но и вы не должны требовать, чтобы я отказалась от своей жизни.
Она кивнула – неохотно, но кивнула.
– Хорошо, – сказала она. – Я подумаю.
Я встала.
– Приезжайте в субботу, – сказала Алла Дмитриевна.
– Приедем, – ответила я.
Кирилл пришёл в ателье через три дня. На этот раз он снял куртку, сел на диван и долго молчал, прежде чем заговорить.
– Я поговорил с мамой, – сказал он.
– И что?
– Она сказала, что вы с ней объяснились.
– Да.
– Она всё равно недовольна. Но говорит, что не будет больше требовать.
Я кивнула. Я знала, что это не конец. Алла Дмитриевна не из тех, кто сдаётся. Но пока – пауза.
– Наташ, – Кирилл посмотрел на меня. – Я хотел извиниться. Я не должен был передавать тебе её слова как ультиматум. Я просто… растерялся.
– Растерялся?
– Она позвонила, начала говорить, что ты стала другой, что подруги тебя портят, что я должен что-то сделать. Я не знал, что ответить. И передал тебе.
– А надо было сказать ей: мама, это не твоё дело.
– Я знаю. Теперь знаю.
Мне было его жалко – по-настоящему. Он вырос с матерью, которая всю жизнь была для него авторитетом. Он привык, что её слово – закон. И теперь, когда ему пришлось выбирать между ней и мной, он растерялся.
– Кирилл, – сказала я, – я не требую, чтобы ты выбирал. Я просто хочу, чтобы ты не позволял ей решать за нас.
– Я понял.
– Правда понял?
– Правда, – он улыбнулся, – впервые за последние дни. – Ты права. Я взрослый мужчина. Пора уже.
Я не стала говорить, что это надо было понять двадцать лет назад. Смысла не было.
Прошло два месяца. Я продолжала встречаться с подругами – по четвергам, как обычно. Кирилл не говорил об этом. Алла Дмитриевна тоже – во всяком случае, при мне. Мы приезжали к ней по субботам, я помогала ей по дому, она рассказывала о своих соседках, Кирилл чинил ей кран или вешал полку. Внешне всё было как раньше.
Но я знала: что-то изменилось. Алла Дмитриевна стала осторожнее в словах. Кирилл – внимательнее ко мне. А я – твёрже. Я поняла, что могу отстаивать свою жизнь, не разрушая семью.
В прошлый четверг Таня спросила:
– Ну что, муж успокоился?
– Успокоился, – ответила я. – Наверное.
– А свекровь?
– Свекровь думает.
– Пусть думает, – сказала Рита. – У неё есть время.
Мы засмеялись. И я подумала: хорошо, что они у меня есть. Хорошо, что я их не бросила.
3 года я носила коллеге сладости к чаю: я пришла без гостинца и спросила, что изменилось