Вера семь лет штопала колготки, отказывала дочери в брекетах и верила, что у мужа урезали премии. Пока однажды не открыла его планшет и не увидела перевод, который повторялся каждый месяц.
Вера пересчитала деньги в конверте третий раз и всё равно получила ту же сумму. Сорок одна тысяча до зарплаты, а до неё ещё двенадцать дней.
На холодильнике висел листок из тетради в клетку, прижатый магнитом в виде божьей коровки. Коммуналка, проездной Соне, кружок по рисованию, лекарства для Глеба от давления. Внизу, отдельной строкой и с вопросительным знаком, было выведено синей ручкой: брекеты. Вопросительный знак она обводила уже столько раз, что бумага в этом месте протёрлась.
— Мам, а у нас есть хлопья? — Соня стояла в дверях кухни в пижамных штанах с котами и Глебовой футболке, которая доставала ей до колен.
— Есть овсянка.
— Овсянка не хлопья.
— Хлопья тоже когда-то были овсянкой, — сказала Вера и поставила кастрюльку на плиту.
Соня закатила глаза, но села. Ей было четырнадцать, и она недавно перестала улыбаться на фотографиях. Не потому что грустила. Просто закрывала рот, когда смеялась, и отворачивалась, если кто-то наводил телефон. Ортодонт в поликлинике сказал, что тянуть нельзя, и назвал цифру, от которой Вера почувствовала, как у неё холодеют пальцы на ногах.
Овсянка булькала. Пахло молоком и чуть-чуть подгоревшим дном, потому что кастрюлька была старая, эмаль внутри облупилась островками.
Глеб вышел из ванной уже одетый, с влажными висками. Седина там появилась лет пять назад и как-то сразу, будто кто-то провёл по волосам мелом. Он наклонился поцеловать Соню в макушку, она увернулась, он поцеловал воздух.
— Кофе будет?
— Кофемолка, — напомнила Вера.
— А, точно.
Ручная кофемолка стояла на подоконнике третий месяц. Ещё его бабушкина, деревянная, с латунной ручкой, которая однажды просто перестала проворачиваться. Глеб обещал посмотреть. Потом обещал отнести мастеру. Потом перестал обещать, и они перешли на растворимый из банки.
— Вечером гляну, — сказал он.
Он всегда так говорил. Вечером гляну.
Вера налила ему растворимого, поставила перед ним белую кружку с отбитой ручкой. Эту кружку он любил, хотя пить из неё было неудобно, приходилось держать ладонью за бок. Глеб обхватил её, обжёгся и не подал виду.
— Премию опять не дали? — спросила Вера. Спросила ровно, как спрашивают про погоду.
— Вер, ну ты же знаешь. Там сейчас всё режут.
— Знаю.
— В следующем квартале, может.
— Может.
Соня ковыряла ложкой овсянку и смотрела в телефон. Глеб допил, встал, взял ключи от машины с гвоздика у двери. Машине было двенадцать лет, и она заводилась с третьего раза зимой.
— Я поздно сегодня, у нас приёмка.
— Хорошо.
Дверь хлопнула. Вера помыла его кружку, поставила на сушилку отбитым краем к стене. Потом села и опять посмотрела на листок с вопросительным знаком.
Восемь лет назад они брали ипотеку и выплатили её досрочно, за четыре года, потому что Глеб тогда работал начальником смены на складе и получал хорошо. Потом что-то сломалось. Не в жизни, в деньгах. Сначала сняли надбавку. Потом урезали премии. Потом Глеб сказал, что у них новая система и ему теперь платят меньше, но зато стабильно. Вера кивала. Она сама работала бухгалтером в школьной столовой и знала, как это бывает: сегодня есть, завтра нет, и никто тебе ничего не должен.
И всё-таки что-то не сходилось. Не цифры даже. Что-то в том, как он говорил «в следующем квартале». Слишком легко. Будто репетировал.
На работе пахло тушёной капустой и хлоркой. Вера сидела в своей каморке за кухней, где стоял стол с компьютером, шкаф с папками и маленький обогреватель, который гудел, как далёкий трамвай.
Алла зашла без стука, как заходила всегда. Она была поваром, на полторы головы выше Веры, с руками, покрасневшими от горячей воды до локтей, и голосом, который слышали даже в раздевалке у спортзала.
— Ну что, берёте брекеты-то?
— Не знаю.
— Верунь, чего тут знать. Ребёнку жить с этими зубами. Ты бы видела, какие у моей племянницы были. Сейчас голливуд, а не рот.
— Денег нет.
Алла села на край стола, и стол скрипнул.
— Слушай, а вот объясни мне. Вы же ипотеку закрыли? Закрыли. Машину новую не брали. На море не ездили, я помню, ты говорила. Куда деньги-то деваются?
— Живём.
— Все живём. Я вон одна Лёшку тяну, и то на Анапу откладываю. А вас двое работающих.
Вера не ответила. Она смотрела на экран, где висела таблица закупок: макароны, крупа, масло, двести сорок порций в день. Цифры у неё всегда сходились. На работе.
— Ты мужа своего спрашивала? — не унималась Алла.
— Спрашивала. У них премии режут.
— Семь лет режут?
— Алла.
— Молчу, молчу. — Она подняла красные ладони. — Только я тебе как старшая скажу. Мужик, который семь лет подряд говорит, что денег нет, либо пьёт, либо играет, либо у него кто-то есть. Твой не пьёт.
— Не пьёт.
— Ну вот.
Она ушла, оставив после себя запах лука и чеснока. Вера сидела и смотрела на таблицу, пока цифры не поплыли.
Не пьёт. Не играет, она бы заметила. Телефон не прячет, кладёт экраном вверх на тумбочку. По выходным дома или в гараже, иногда ездит к матери на другой конец города.
Семь лет. Алла сказала это просто так, а Вера вдруг посчитала. Да, семь. Как раз тогда, весной, когда они в последний раз серьёзно поругались. Про что тогда была ссора? Про его мать, кажется. Тамара Ильинична хотела продать свою квартиру и переехать к ним, а Вера сказала что-то резкое. Что именно, она не помнила. Помнила только, как Глеб молча вышел на балкон и курил там, хотя бросил за год до этого.
Обогреватель щёлкнул и замолчал. В тишине стало слышно, как на кухне Алла гремит противнями.
В субботу Вера пекла шарлотку. Яблоки были свои, с дачи Аллы, мелкие и кислые, с бурыми пятнышками на боках. Вера срезала пятнышки, и на доске росла горка обрезков.
Глеб уехал с утра в гараж, сказал, что поменяет масло. Соня ушла к подружке. Квартира стояла тихая, только тикали часы в комнате и капала вода в ванной, где давно надо было поменять прокладку в кране.
Рецепт Вера держала в голове, но точное количество сахара всегда забывала. Её телефон разрядился ещё ночью и лежал на зарядке в спальне. А планшет Глеба стоял на подоконнике рядом с кофемолкой, прислонённый к стеклу.
Она взяла его мокрыми руками, вытерла пальцы о фартук. Пароль знала: день рождения Сони. Глеб никогда не менял.
Экран вспыхнул, и вместо рабочего стола открылось приложение банка. Видно, он заходил туда перед уходом и не закрыл. Вера уже потянулась смахнуть его, когда увидела слово в верхней строке.
Личный.
Не «Зарплатный», который она знала, куда приходили деньги и откуда он переводил ей на хозяйство. Второй счёт. С другим номером и другим балансом.
Она поставила планшет обратно на подоконник. Потом снова взяла.
Пальцы стали сухими и горячими, будто она держала их над сковородой. В истории операций шли переводы, один под другим, аккуратной лесенкой. Раз в месяц, всегда числа пятого или шестого. Двадцать три тысячи. Получатель: Нина Павловна К.
Она листала вниз. Март, февраль, январь. Прошлый год. Позапрошлый. Лесенка не кончалась. Иногда рядом с суммой стояла короткая приписка: «за март», «за апрель», «ТИ». Один раз, в декабре, сумма была больше, почти вдвое, и приписка другая: «на праздник, спасибо вам».
Спасибо вам.
Вера поставила планшет на подоконник так, чтобы он стоял точно под тем же углом, как стоял. Потом вернулась к доске и дорезала яблоки. Нож шёл неровно. Один ломтик получился толстым, как ластик, и она съела его, не почувствовав вкуса.
Сахар она положила на глаз.
Пока шарлотка стояла в духовке, Вера сидела на табуретке и смотрела на стекло духовки, за которым медленно поднималось тесто. Считать она умела. Двадцать три тысячи в месяц, двенадцать месяцев, семь лет. Цифра вышла такая, что она пересчитала на калькуляторе в телефоне, сняв его с зарядки. Цифра не изменилась.
Это были брекеты. Это была Анапа, про которую говорила Алла. Это были новые зимние сапоги, которые она не купила в прошлом ноябре, потому что старые ещё можно было подклеить. Это были Сонины хлопья.
Кто такая Нина Павловна?
Запахло горелым. Вера вскочила, открыла духовку. Шарлотка сверху потемнела, по краям схватилась коричневой коркой. Она вынула форму голыми руками, забыв про прихватку, и только потом, когда поставила на плиту, заметила, как горят ладони.
Подставила их под холодную воду. Вода била в раковину, брызги летели на фартук. Она стояла так долго, пока пальцы не перестали чувствовать вообще ничего.
Глеб вернулся в шесть. От него пахло машинным маслом и морозом, хотя было начало апреля и морозов не обещали.
— О, шарлотка, — сказал он, заглянув на кухню. — Подгорела чуток?
— Чуток.
— Ничего, я люблю с корочкой.
Он отрезал себе кусок, прямо руками, как мальчишка, и начал есть стоя. Вера смотрела, как он жуёт, как крошки падают на его клетчатую рубашку, как он сдувает их с груди. Шестнадцать лет она смотрела, как он ест. И ни разу не думала, что человек может жевать шарлотку и одновременно держать в голове двадцать три тысячи в месяц для другой женщины.
— Масло поменял? — спросила она.
— А? Да, поменял.
— Долго.
— Там ещё с Витькой посидели, он карбюратор перебирал.
Может, правда посидели. Может, правда перебирал. Вера вдруг поняла, что не знает. Про всё, что он говорил за эти годы, она больше ничего не знала.
— Глеб.
— М?
Она хотела спросить. Прямо сейчас, пока он стоит с куском в руке, пока не ушёл в комнату к телевизору. Кто такая Нина Павловна. Язык сам начал это слово, первый звук, и застрял.
— Кран в ванной капает.
— Гляну, — сказал он. — Вечером.
И ушёл.
Вера осталась на кухне. На столе лежала горелая корка, которую Глеб отломил и не доел. Она смела её в ладонь и выбросила в ведро.
Почему она не спросила?
Потому что вопрос, заданный вслух, нельзя забрать обратно. Пока она молчит, всё ещё может быть ошибкой. Каким-нибудь долгом. Благотворительностью. Чем угодно. А если спросить, он ответит. И тогда придётся жить с ответом.
Ночью она не спала. Глеб дышал рядом ровно, с тихим присвистом на выдохе. Этот присвист у него был всегда, с тех пор как в армии сломали нос. Раньше Вера под него засыпала. Сейчас он мешал.
Она встала, накинула халат и пошла в прихожую. Там, на верхней полке шкафа, за коробками с ёлочными игрушками, стояла обувная коробка из-под её старых зимних сапог. Сапог в ней давно не было.
Вера сняла коробку, села на пуфик. Открыла крышку.
Внутри лежал конверт. Обычный, почтовый, с маркой, которую она так и не наклеила. В конверте были деньги. Не много. Она откладывала туда три года, по тысяче, по две, иногда пятьсот. С премии на Восьмое марта. С денег, которые мама давала «на девочку». Со сдачи, которую Глеб не спрашивал.
На всякий случай. Так она это называла.
На какой случай, она себе не объясняла. Просто в какой-то момент, три года назад, ей стало страшно, что однажды она останется ни с чем. Без причины. Нутром почуяла, что нужно своё, отдельное.
Она пересчитала. Шестьдесят восемь тысяч четыреста.
На брекеты не хватало. Но на половину, на первый этап, хватило бы.
И она ни разу за три года не подумала отдать их Соне.
Вера сидела на пуфике и держала конверт. В прихожей пахло обувным кремом и Глебовой курткой, которая висела на крючке. Из кармана куртки торчал краешек перчатки.
Чем она лучше?
Ладно. Не лучше. Но и не так. Шестьдесят восемь тысяч за три года и двадцать три тысячи каждый месяц. Это разные вещи. Совсем разные.
Она убрала конверт обратно, поставила коробку за игрушки. Когда вернулась в спальню, Глеб повернулся на бок и сказал сквозь сон:
— Ты чего?
— Воды попить.
— А.
И снова засвистел.
В понедельник Вера позвонила свекрови. Сама не знала, зачем. Просто набрала номер во время обеда, стоя у окна в своей каморке, пока на кухне Алла ругалась с поставщиком про несвежую сметану.
Тамара Ильинична ответила не сразу. Гудков было шесть или семь.
— Алло.
— Тамара Ильинична, здравствуйте. Это Вера.
— Верочка! Здравствуй, милая. — Голос был бодрый, звонкий, какой всегда. — Как вы там? Как Сонечка?
— Нормально. Учится.
— Умница. Она у вас умница. Глебушка вчера заезжал, говорит, по математике пятёрка.
Вера отметила: вчера. В субботу он был в гараже. В воскресенье весь день дома, она точно помнила, он спал после обеда на диване.
— Он вчера у вас был?
— А? Ну, может, не вчера. На днях. Я уж путаю, Верочка, дни у меня все одинаковые.
— Как вы себя чувствуете?
— Да хорошо. Что мне сделается. Хожу, гуляю. Вот сейчас щи варю.
На заднем плане что-то звякнуло, и кто-то сказал негромко, неразборчиво. Женский голос.
— У вас кто-то в гостях?
— Нет, это радио. — Пауза. — Ну давай, милая, а то щи убегут. Сонечку поцелуй.
Гудки.
Вера стояла у окна и смотрела во двор школы, где мальчишки гоняли мяч по лужам. Радио. Может, и радио.
Но тот голос сказал что-то вроде «Тамара Ильинична, таблетки». Или ей послышалось?
— Вер, ты чего бледная? — Алла заглянула в дверь, вытирая руки о передник.
— Ничего.
— Нашла что-то, да?
Вера посмотрела на неё. У Аллы было лицо человека, который сам когда-то нашёл. Может, поэтому она так легко говорила про «кто-то есть».
— Нашла, — сказала Вера. — Счёт. Отдельный. Он семь лет переводит деньги одной женщине.
Алла медленно села на край стола. Стол опять скрипнул.
— Сколько?
— Двадцать три тысячи. В месяц.
— Мать честная.
— Нина Павловна. С буквой К. Больше ничего не знаю.
— А сама ты что думаешь?
— Не знаю, что думать.
— Ребёнок, может? — Алла спросила тихо, насколько вообще умела тихо. — Двадцать три тысячи, это, знаешь, на алименты похоже. Если там ребёнок до восемнадцати.
Вера почувствовала, как затылок стягивает, будто кто-то собрал волосы в слишком тугой хвост.
— Если ребёнок, ему лет семь.
— Или больше. Может, он с ней раньше был, а платить начал позже.
— Алла.
— Я не нагнетаю. Я просто говорю, что бывает. Ты спроси его. Прямо спроси.
— Спрошу.
— Когда?
Вера не ответила. На кухне что-то грохнуло, и Алла побежала туда, ругаясь на ходу.
Спросить не получилось ни во вторник, ни в среду. Во вторник Глеб пришёл в одиннадцать, усталый, с серыми губами, и сразу лёг. В среду Соня принесла из школы двойку по химии, и весь вечер ушёл на уговоры и слёзы, закрытую дверь и Сонины всхлипы за ней.
В четверг было пятое число.
Вера проснулась раньше будильника. Лежала и слушала, как Глеб встаёт, как шаркает в ванную, как течёт вода. Потом он пошёл на кухню, и она услышала стук: планшет положили на стол.
Она встала и вышла.
Глеб сидел за столом в майке и трениках, с планшетом в руках. Увидел её и перевернул планшет экраном вниз. Спокойно, не дёрнувшись. Как переворачивают пирожок на сковороде.
— Ты чего так рано?
— Не спится.
— Кофе будешь? Растворимый, правда.
— Буду.
Он встал, щёлкнул чайником. Вера смотрела на перевёрнутый планшет. Серый чехол, потёртый на углах. На одном углу присохло пятнышко от варенья, ещё с Нового года.
— Глеб, кто такая Нина Павловна?
Чайник зашумел. Глеб стоял к ней спиной и доставал кружки. Его плечи не шевельнулись. Совсем. Он взял свою, с отбитой ручкой, и её, с синим ободком, поставил рядом, насыпал кофе. Две ложки себе, одну ей. Всё как обычно.
— Ты в планшет лазила.
Это был не вопрос.
— Я искала рецепт шарлотки.
— В банке.
— Он был открыт.
Чайник щёлкнул. Глеб налил воду, размешал. Поставил перед ней кружку, сел напротив. Лицо у него было такое, какое бывает, когда ему звонят с работы в выходной: собранное и немного отсутствующее.
— Вер, это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Не знаю. Что-то плохое.
— Семь лет, Глеб.
— Я знаю, сколько.
— Двадцать три тысячи в месяц. Ты мне говорил, что премий нет. Ты мне говорил, что денег на брекеты нет. Соня рот закрывает, когда смеётся, ты видел?
Он опустил глаза в кружку.
— Видел.
— Кто она?
— Помогаю одному человеку.
— Какому человеку?
— Хорошему.
— Глеб.
Он поднял голову. Под глазами у него лежали тени, которых Вера раньше не замечала. Или замечала, но думала, что это от работы.
— Вер, я не могу сейчас. Мне на смену через сорок минут.
— Ты семь лет не мог.
— Я расскажу. Честно. Дай мне… дай мне пару дней.
— Чтобы что? Чтобы ты с ней договорился, что говорить?
Он встал. Кофе не допил. Взял планшет, сунул его под мышку.
— Это не женщина в том смысле, в котором ты думаешь.
— А в каком?
Но он уже был в прихожей. Шуршала куртка, звякали ключи. Хлопнула дверь.
Вера сидела над кружкой с синим ободком. Кофе остывал, на поверхности собралась бурая плёнка. Она взяла ложку и зачем-то начала размешивать. Ложка стучала о стенки, звонко, раз за разом, пока из комнаты не вышла заспанная Соня.
— Мам, ты чего звенишь?
— Ничего. Иди умывайся.
Не женщина в том смысле.
Вера крутила эту фразу весь день. На работе, пока сверяла накладные на крупу. В автобусе, пока ехала домой, прижатая к поручню чьей-то тяжёлой сумкой. Семь остановок, потом пешком мимо аптеки и через двор, где на лавочке всегда сидела одна и та же старушка в берете.
Что значит, не в том смысле?
Вечером Глеб пришёл, поужинал, помыл за собой тарелку, чего не делал годами, и ушёл в гараж. Сказал, что надо кое-что проверить. Вернулся в полночь, лёг, отвернулся к стене.
Вера лежала и смотрела в потолок, по которому ползли полосы света от проезжающих машин.
Она вспоминала. Как они познакомились на свадьбе у общих друзей, и он весь вечер стеснялся пригласить её танцевать, а потом пригласил на медляк и наступил на ногу. Как он плакал, когда родилась Соня, стоя под окнами роддома с дурацким шариком в форме сердца. Как они клеили обои в этой квартире, и он упал со стремянки, и они полчаса хохотали на полу, перемазанные клеем.
Как он молча курил на балконе семь лет назад.
Что она тогда сказала?
Вера пыталась вспомнить и не могла. Помнила кухню, помнила, что Тамара Ильинична приезжала днём и уехала расстроенная. Помнила, что было очень жарко для апреля и окно стояло открытое, и с улицы тянуло тополиными почками. А слова куда-то делись. Будто их кто-то вырезал ножницами.
В субботу Глеб опять собрался с утра.
— В гараж?
— К матери заеду.
— Я с тобой.
Он остановился в прихожей с одним ботинком на ноге. Второй держал в руке.
— Зачем?
— Давно у неё не была.
— Она… Вер, она не любит без предупреждения.
— Позвони, предупреди.
Глеб медленно надел второй ботинок. Зашнуровал. Выпрямился.
— В другой раз, ладно? Я быстро. Продукты завезу и назад.
Он поцеловал её в щёку. Губы были сухие и холодные. Дверь закрылась.
Вера постояла минуту. Потом пошла в комнату, где на стуле висели её джинсы, и начала одеваться. Быстро, будто кто-то гнал. Натянула свитер, схватила куртку, сунула ноги в кроссовки не развязывая.
— Мам, ты куда? — Соня высунулась из своей комнаты.
— В магазин.
— Купи хлопья.
— Посмотрим.
Автобус до маминого района, как Глеб всегда называл район свекрови, шёл сорок минут с пересадкой. Машина обгонит её втрое. Вера это понимала, но всё равно ехала.
Она не знала, что будет делать, когда доедет. Позвонит в дверь? Скажет: здравствуйте, я случайно оказалась рядом? Будет стоять под окнами, как сталкерша из сериала?
За окном автобуса плыли пятиэтажки, облупленные остановки, ларьки с шаурмой. Женщина напротив чистила мандарин, и по салону пополз запах, яркий, праздничный, совсем не апрельский.
На пересадке Вера ждала второй автобус двадцать минут. Стояла под козырьком остановки и смотрела на свои кроссовки. Правый шнурок развязался, она не завязывала.
Зачем она едет?
Потому что Тамара Ильинична сказала «радио». А радио не говорит «таблетки». И потому что в переводах стояло «ТИ». Тамара Ильинична.
Дом свекрови был кирпичный, девятиэтажный, с палисадником, где росли старые кусты сирени. Глебова машина стояла у третьего подъезда. Вера остановилась за углом соседнего дома и смотрела на машину.
Из подъезда вышел Глеб. Без пакетов, руки в карманах. Он постоял у машины, закурил. Курил он теперь, оказывается… нет, не оказывается. Просто курил. Вера видела, как он затягивается, как держит сигарету у рта дольше, чем нужно. Как смотрит вверх, на окна.
Потом он бросил окурок, сел в машину и уехал.
Вера подождала ещё немного. Потом пошла к подъезду.
Домофон пискнул после третьего гудка.
— Да?
Голос был не свекрови. Женский, спокойный, с лёгким южным говорком, в котором «г» звучало мягко.
— Я к Тамаре Ильиничне. Я невестка. Вера.
Пауза.
— Проходите.
Лифт не работал. Вера поднималась на шестой этаж пешком, держась за перила, липкие от краски. Пахло кошками и чьими-то котлетами. На площадке шестого этажа дверь уже была открыта.
На пороге стояла женщина лет шестидесяти, невысокая, плотная, в синем медицинском костюме с короткими рукавами. Волосы с проседью убраны под резинку. На шее висели очки на цепочке.
— Вы Вера, — сказала она. Не спросила, а подтвердила. — А я Нина Павловна. Проходите, только тихо, она задремала.
Вера вошла.
В квартире пахло не так, как раньше. Раньше тут всегда пахло пирогами и лаком для волос, которым свекровь укладывала свою причёску. Сейчас пахло мазью, хлоркой и варёной гречкой. В прихожей на стене висел лист бумаги, крупными печатными буквами: «ТАМАРА ИЛЬИНИЧНА! ДВЕРЬ НЕ ОТКРЫВАТЬ. ГЛЕБ ПРИДЁТ В СУББОТУ». Ниже был номер телефона.
Вера смотрела на этот лист, и ноги перестали держать. Она прислонилась к стене.
— Вам нехорошо? — Нина Павловна взяла её за локоть. Ладонь у неё была тёплая и твёрдая. — Идёмте на кухню, я чаю налью.
На кухне всё было подписано. Шкафчики, ящики, холодильник. «Чашки». «Ложки». «Не трогать, горячо» на плите. На столе лежала таблетница на неделю, с разноцветными крышками.
— Сколько? — спросила Вера. Голос был чужой, хриплый.
— Что сколько?
— Сколько это уже.
Нина Павловна поставила перед ней чашку. Чай был крепкий, почти чёрный, с долькой лимона.
— Я тут шесть лет. До меня другая девочка была, год примерно. Не справилась.
— Что с ней?
— С Тамарой Ильиничной? — Нина Павловна села напротив, сняла очки с шеи, протёрла их краем рукава. — Деменция. Врачи сначала говорили, сосудистое, потом уточнили. Семь лет назад ещё почти незаметно было. Забывала, куда ключи положила, путала имена. Сейчас хуже.
— Я говорила с ней в понедельник. Она щи варила.
— Она всем говорит, что щи варит. — Нина Павловна чуть улыбнулась, уголком рта. — Она уже года три к плите не подходит, я не пускаю. А по телефону держится молодцом. Телефон, знаете, это как роль. Она её хорошо выучила.
Вера держала чашку двумя руками. Чай обжигал ладони через фарфор, но она не отпускала.
— Глеб мне ничего не говорил.
— Я знаю.
— Почему?
Нина Павловна долго смотрела на неё. Не зло. Как смотрят на человека, которому надо сказать про диагноз.
— Это вы у него спросите, милая. Не моё это.
Из комнаты донёсся скрип, потом шарканье. В дверях кухни появилась Тамара Ильинична.
Вера её помнила другой. Высокой, прямой, с уложенными волосами цвета спелой пшеницы, в брючном костюме, в котором она ходила даже в поликлинику. Сейчас в дверях стояла маленькая старушка в халате в цветочек, с белыми тонкими волосами, прилипшими к голове. Она держалась за косяк.
— Ниночка, кто у нас?
— Гости, Тамара Ильинична. Невестка ваша пришла.
Свекровь посмотрела на Веру. Взгляд был ясный, внимательный и совсем пустой.
— Здравствуйте, — сказала она вежливо. — Вы из собеса?
— Мама, — Вера встала. Она никогда не называла её мамой. Шестнадцать лет только по имени-отчеству. — Это я, Вера. Глебова жена.
— Глебова жена, — повторила Тамара Ильинична. Лицо у неё дрогнуло, будто что-то всплыло и тут же ушло на дно. — Глебова жена меня не любит. Она сказала, что я им не нужна.
На кухне стало очень тихо. Где-то в стояке зашумела вода.
— Тамара Ильинична, пойдёмте я вас уложу, — мягко сказала Нина Павловна.
— Я не хочу ложиться. Я хочу, чтобы Глеб пришёл.
— Он придёт. В субботу.
— Сегодня суббота?
— Сегодня суббота, он уже был. Помните, он вам яблочко почистил?
Свекровь нахмурилась, вспоминая, и не вспомнила. Дала себя увести. На пороге обернулась и посмотрела на Веру ещё раз, уже приветливо:
— А вы заходите. У меня щи.
Вера села обратно. Чай в чашке подрагивал. Она поставила чашку на стол, чтобы не расплескать.
Она не любит. Она сказала, что я им не нужна.
И Вера вспомнила.
Не всё. Кусок. Как вспоминают сон, в котором было что-то важное: сначала один образ, потом вокруг него проступает остальное.
Жаркий апрель. Открытое окно, запах тополиных почек. Тамара Ильинична уехала час назад, оставив на столе банку малинового варенья. Глеб стоял у холодильника и говорил, что мама стала какая-то не такая, что она дважды звонила ему в один день и спрашивала одно и то же, что она хочет продать квартиру и переехать к ним, потому что ей одной тяжело.
А Вера мыла посуду. У неё тогда болела спина, Соня была первоклассницей и всё время болела, на работе шла ревизия. Она мыла тарелку и не повернулась.
— Глеб, я твою мать тянуть не буду. У меня своя есть, мне хватает. Хочет продавать, пусть продаёт, но жить у нас она не будет. Я не нанималась.
Вот что она сказала. Именно так. Я не нанималась.
Она тогда была уверена, что Тамара Ильинична просто капризничает, ищет повод контролировать сына. Свекровь всегда её недолюбливала, считала, что Глеб мог найти получше. На свадьбе при всех сказала, что платье простовато. Вера это помнила шестнадцать лет. А свою фразу у раковины забыла через неделю.
Глеб тогда ничего не ответил. Вышел на балкон. Курил.
И через месяц завёл отдельный счёт.
Нина Павловна вернулась, закрыла за собой дверь в комнату.
— Уснула. Она после его приездов всегда засыпает. Устаёт.
— Сколько вы получаете?
Вопрос вышел грубый. Вера сама это услышала. Но Нина Павловна не обиделась.
— Двадцать три он переводит. Это за пять дней, с девяти до шести. На ночь я ухожу, у меня внук. Ночами соседка присматривает, Галина с четвёртого, он ей тоже что-то даёт, наличными. И пенсия Тамары Ильиничны на лекарства и еду идёт, я отчитываюсь, у меня всё в тетрадке записано. А выходные он сам. Каждую субботу. Иногда и воскресенье.
— Он говорил, что в гараже.
— Ну, — Нина Павловна развела руками. — Гараж так гараж.
— Почему он не отдал её в пансионат?
— Предлагали. Он ездил, смотрел. Сказал, что там пахнет, как в больнице, где его отец умирал. Не смог.
Вера смотрела на таблетницу с разноцветными крышками. Понедельник, вторник, среда. Чьей-то аккуратной рукой на каждой крышке маркером была нарисована маленькая звёздочка.
— Это он рисует, — сказала Нина Павловна, проследив её взгляд. — Звёздочки. Она их любит, почему-то. Говорит, так веселее пить.
Вера закрыла глаза.
Семь лет. Каждую субботу. Пока она в субботу пекла шарлотки, стирала шторы, ругалась с Соней из-за уборки, пока думала, что он в гараже с Витькой, он был здесь. Чистил яблоки. Рисовал звёздочки на таблетнице. Слушал, как мать называет его жену чужой женщиной, которая её не любит.
И ни разу не сказал.
Почему не сказал?
Она знала почему. Знала, но не хотела знать. Потому что в тот апрельский день она сказала «не нанималась». И он поверил ей. Раз и навсегда.
— Вы на меня злитесь? — спросила Вера.
Нина Павловна посмотрела удивлённо.
— Я? Милая, я вас первый раз вижу. Злиться мне не с чего. Вот он, может, и злится. А может, и нет. Он у вас не из злых. Он из тех, кто молча тащит, пока не упадёт.
За стенкой свекровь что-то забормотала во сне. Нина Павловна прислушалась, но не встала.
— Вы ему скажете, что были? — спросила она.
— Не знаю.
— Скажите. Он ведь устал, я вижу. У него давление. Он тут в прошлом месяце в прихожей сел на пол и минут десять сидел. Говорит, голова закружилась.
Давление. Таблетки от давления на холодильнике, в её списке. Она покупала их и не спрашивала, откуда давление в сорок четыре.
Вера встала.
— Мне надо идти.
— Идите. — Нина Павловна проводила её до двери. На пороге задержала за рукав. — Вера. Она правда иногда про вас говорит. Не только плохое. Один раз сказала, что у вас руки хорошие. Что вы пирог какой-то пекли, с яблоками. Вкусный.
Дверь закрылась. На лестничной площадке пахло котлетами. Вера спускалась с шестого этажа, держась за перила, и считала ступеньки. На третьем этаже сбилась и начала заново.
Домой она вернулась к пяти. Глебова машина стояла во дворе. Вера посидела на лавочке у подъезда, рядом со старушкой в берете. Старушка кормила голубей крошками из пакета.
— Холодно сегодня, — сказала старушка.
— Холодно.
— А по телевизору обещали плюс двенадцать. Врут всё.
Вера кивнула. Шнурок на правом кроссовке так и болтался. Она наклонилась и завязала его. Двойным узлом, как учила когда-то Соню.
В квартире пахло жареной картошкой. Глеб стоял у плиты, спиной к двери, в фартуке, который был ему мал. Соня сидела за столом с телефоном.
— О, мам. А папа картошку жарит. Хлопья купила?
— Забыла.
— Ну мам.
— Соня, иди к себе, — сказал Глеб, не оборачиваясь.
Соня посмотрела на отца, на мать. Что-то почувствовала, как чувствуют подростки, по воздуху. Встала и ушла, не споря.
Глеб выключил газ. Повернулся. Он смотрел на Веру, и она поняла, что он знает. Нина Павловна позвонила. Конечно, позвонила.
— Ты была у мамы.
— Была.
Он снял фартук, аккуратно повесил на крючок. Сел за стол. Вера села напротив. Между ними стояла сковорода с картошкой, от неё поднимался пар, и за этим паром его лицо было немного размытым.
— Почему ты мне не сказал? — спросила она.
— А ты не помнишь?
— Вспомнила. Сегодня.
— Ты сказала, что не нанималась.
— Я знаю, что я сказала.
— Я тогда постоял на балконе. Покурил. — Он потёр лицо ладонями. — И подумал: ладно. Не нанималась, значит, не нанималась. Это моя мать. Я сам.
— Семь лет, Глеб. Сам.
— Сам.
— Я бы… — Она осеклась. Что бы она? Помогла? Семь лет назад? Вряд ли. Семь лет назад она бы сказала то же самое ещё раз, громче.
— Ты бы что? — Он спросил без упрёка. Просто спросил.
— Не знаю. Может, ничего. Но ты даже шанса не дал.
— А ты дала?
Пар над картошкой рассеялся. Теперь она видела его лицо ясно. Тени под глазами. Седину на висках. Морщину между бровей, которая раньше появлялась, только когда он злился, а теперь осталась насовсем.
— Соне нужны брекеты, — сказала Вера. — Ты это знал. И всё равно.
— Знал. — Он опустил голову. — Я думал, со следующего года. Думал, что-нибудь придумаю. Подработку взять хотел, ночные. Не успел.
— Не успел.
— Вер, я не мог маму бросить. Не мог. Ты видела её. Она же меня… Она меня иногда папой называет. Путает с отцом. Спрашивает, когда я с работы вернусь. И я говорю: скоро, Тамара. Скоро.
Голос у него сломался на её имени. Он замолчал и смотрел в стол.
Вера смотрела на его руки. Большие, в мелких порезах, с чёрной каймой под ногтями, которая не отмывалась даже хозяйственным мылом. Эти руки семь лет чистили яблоки для женщины, которая его не узнавала. И рисовали звёздочки на таблетнице.
— Почему звёздочки? — спросила она.
Он поднял голову. Удивлённо.
— Что?
— На таблетнице. Нина Павловна сказала, ты рисуешь.
— А. — Глеб чуть усмехнулся. — Она, когда я маленький был, мне в дневник звёздочки рисовала. Если пятёрка. Вот я и подумал.
Вера отвернулась к окну. На подоконнике стояла кофемолка, латунная ручка тускло блестела в свете от лампы. За окном зажглись фонари.
У неё зачесались глаза. Она потёрла их тыльной стороной ладони, как тёрла в детстве, когда мама не видела.
Картошку они так и не съели. Она остыла в сковороде, покрылась белёсым налётом жира. Глеб ушёл на балкон. Вера слышала, как щёлкнула зажигалка.
Она пошла в прихожую. Встала на пуфик, сняла с верхней полки обувную коробку. Открыла крышку.
Конверт лежал на месте. Шестьдесят восемь тысяч четыреста.
Она держала его в руках и думала о том, что тоже прятала. Три года прятала от человека, который семь лет прятал от неё. И оба прятали от одного и того же. Друг от друга.
На всякий случай.
Вера вышла на балкон. Глеб стоял у перил, курил, смотрел вниз, на двор, где под фонарём мальчишки катались на самокатах. Холодный воздух пах бензином и чуть-чуть весной, сырой землёй из палисадника.
Она протянула ему конверт.
— Что это?
— Мои. Я откладывала. Три года.
Он взял конверт, открыл, посмотрел. Потом посмотрел на неё. Долго.
— От меня?
— От всех. От жизни. Не знаю. На всякий случай.
— На какой?
— На такой, как сейчас.
Глеб держал конверт и молчал. Сигарета догорала у него в пальцах, пепел упал на тапок. Он не заметил.
— Это Соне, — сказала Вера. — На первый этап хватит. Я узнавала. Остальное потом, как-нибудь.
— Вер.
— И ещё. — Она сглотнула. Во рту было сухо, как после долгой дороги. — С субботы я езжу с тобой.
— Не надо.
— Надо.
— Она тебя не узнает. Она будет говорить… всякое.
— Пусть говорит. Я заслужила.
— Ты не заслужила.
— Глеб. Я сказала «не нанималась». А ты семь лет в одиночку. Вот и всё, что я заслужила. Послушать немножко.
Он затушил сигарету о перила. Сунул окурок в банку из-под горошка, которая стояла в углу балкона. Потом, неловко, как тогда на свадьбе, когда приглашал её на медляк, обнял её одной рукой. Конверт хрустнул между ними.
— Прости, — сказал он ей в волосы.
Она не ответила. Просто положила ладонь ему на спину. Спина была напряжённая, как натянутый канат. Под ладонью она чувствовала, как колотится его сердце, быстро, неровно. Давление.
Сколько ещё она не заметила?
Соня открыла дверь своей комнаты, когда они вернулись с балкона.
— Вы поругались?
— Нет, — сказал Глеб.
— Немножко, — сказала Вера одновременно.
Они посмотрели друг на друга. Соня прищурилась.
— Разводитесь, что ли?
— Соня!
— А что? У Полинки родители тоже сначала на балконе разговаривали.
— Никто не разводится, — сказал Глеб. Он сел на табуретку в прихожей, будто ноги не держали. — Иди сюда.
Соня подошла, настороженная, в своей пижаме с котами.
— Бабушка болеет, — сказал Глеб. — Давно. Я тебе не говорил. И маме не говорил. Это было неправильно.
— Бабушка Тамара?
— Да.
— Сильно?
— Сильно. Она иногда людей не узнаёт.
Соня молчала. Смотрела на отца, потом на мать. Потом спросила очень по-детски, хотя ей было уже четырнадцать и она считала себя взрослой:
— А меня узнает?
— Не знаю, котёнок. Может, и нет.
— Можно я съезжу?
Глеб поднял на неё глаза. Потом на Веру. Вера кивнула.
— Можно, — сказал он. — В субботу.
Соня постояла, кусая губу. Потом вдруг обняла отца, неловко, сверху, за шею.
— Пап, а она мне звёздочки в тетради рисовала. Когда я маленькая была. Помнишь?
Глеб закрыл глаза.
— Помню, — сказал он.
Ортодонт принимал в среду. Вера отпросилась с работы. Алла отпустила её с таким лицом, будто провожала на фронт.
— Ну? Расскажешь потом, что там было? Кто такая эта Нина?
— Потом.
— Верка, я ж изведусь.
— Сиделка, — сказала Вера. — Свекровь болеет.
Алла открыла рот, закрыла. Потом снова открыла.
— Семь лет?
— Семь лет.
— И он молчал?
— Молчал.
— Мать честная. — Алла села на край стола. Стол скрипнул. — А я тебе про любовницу. Ты прости меня, дуру.
— Ничего. Я сама про любовницу думала.
— А теперь что думаешь?
Вера надевала куртку. Застегнула молнию до подбородка.
— Думаю, что шарлотку надо научиться печь с первого раза. Без горелого.
Алла ничего не поняла. Но кивнула, как кивают на то, что потом поймут.
В поликлинике Соня сидела в кресле, вцепившись в подлокотники. Ортодонт, молодой парень с бородкой, показывал ей на экране её зубы и объяснял, что будет. Соня слушала с открытым ртом, а потом, когда он сказал, что через полтора года она будет улыбаться на всех фотографиях, она вдруг улыбнулась прямо так, не закрываясь.
Вера смотрела на эту улыбку. Кривую, с налезающими друг на друга клыками. Самую лучшую.
В субботу они поехали втроём.
Лифт опять не работал. Соня бежала впереди, перепрыгивая через ступеньку, Глеб шёл сзади с пакетами, Вера посередине. В руках у неё была форма, завёрнутая в полотенце. Шарлотка.
Пекла она её в пятницу вечером. Сахар отмерила ложкой, строго по рецепту, который нашла в собственном телефоне. Яблоки взяла у Аллы, те же мелкие, кислые, с бурыми пятнышками. Пятнышки срезала аккуратно. Духовку проверяла каждые пять минут.
Не подгорела.
Нина Павловна открыла дверь, увидела их всех и чуть приподняла брови.
— Ох ты. Целой делегацией.
— Здравствуйте, — сказала Соня. — А бабушка где?
— В комнате. Только ты тихонько, солнышко. Она может тебя не узнать.
— Я знаю. Мне папа сказал.
Тамара Ильинична сидела в кресле у окна, в том же халате в цветочек. Смотрела на улицу, где под окнами качалась голая пока сирень. Когда они вошли, повернула голову.
— Глебушка, — сказала она ясно. — А кто с тобой?
— Это Соня, мам. Внучка твоя.
Свекровь долго смотрела на Соню. Соня стояла в дверях, не решаясь подойти, теребила рукав свитера.
— Какая большая, — сказала Тамара Ильинична наконец. — А зубки-то. Зубки-то как у меня в детстве. Ничего, выпрямятся.
Соня засмеялась и не закрыла рот.
Вера поставила форму с шарлоткой на столик у кресла. Развернула полотенце. По комнате пошёл запах печёных яблок, корицы, тёплого теста. Тамара Ильинична потянула носом, как принюхивается ребёнок.
— Пирог, — сказала она. — С яблоками. А кто пёк?
Вера присела перед креслом на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Колени хрустнули.
— Я пекла, Тамара Ильинична.
Свекровь посмотрела на неё. Внимательно, с тем самым ясным пустым взглядом. Что-то всплыло в нём, покачалось и ушло. А может, не ушло. Не разобрать.
— А вы кто?
Глеб сзади переступил с ноги на ногу. Вера слышала, как он дышит, с тем самым присвистом на выдохе.
Что она должна была сказать? Глебова жена? Та, которая не нанималась?
— Я Вера, — сказала она. — Я к вам теперь по субботам буду.
— По субботам, — повторила Тамара Ильинична. Подумала. — Это хорошо. По субботам Глеб приходит. Он мне звёздочки рисует.
— Я знаю.
— А вы умеете?
Вера посмотрела на столик, где рядом с шарлоткой лежала таблетница с разноцветными крышками. На крышке воскресенья звёздочки ещё не было. Рядом лежал чёрный маркер.
Она взяла маркер. Сняла колпачок. Рука немного дрожала, и лучи у звёздочки получились неровные, один длиннее другого.
— Вот так?
Тамара Ильинична взяла таблетницу в сухие лёгкие пальцы, поднесла к глазам. Рассматривала долго.
— Кривенькая, — сказала она. — Но ничего. Годится.
Вера закрыла колпачок и положила маркер на место, рядом с таблетницей. Туда, откуда взяла.
Вечером дома Глеб достал с подоконника кофемолку. Сел за кухонный стол, расстелил газету, разложил отвёртки. Вера мыла посуду и слышала, как он возится, как бормочет что-то себе под нос, как скрипит латунная ручка.
Потом скрип прекратился.
Она обернулась. Глеб сидел над кофемолкой и смотрел на неё. Ручка проворачивалась. Медленно, туго, но проворачивалась.
— Там зёрнышко застряло, — сказал он. — Одно. Семь лет почти. Представляешь?
Вера вытерла руки о полотенце. Достала из шкафа пачку кофе в зёрнах, которую ей когда-то подарили на работе и которая так и стояла нераспечатанная. Протянула ему.
Глеб засыпал зёрна, начал крутить. По кухне пополз запах, густой, горьковатый, какого в этой квартире не было очень давно.
Она поставила перед ним белую кружку с отбитой ручкой. А себе взяла с синим ободком.
И села напротив.
Муж тайком переписывал дачу на сестру, пока я готовила праздничный ужин