Глеб уехал на работу и оставил телефон на полке в прихожей. Вера не собиралась ничего читать. Но экран загорелся сам, и одна строчка от свекрови перевернула восемнадцать лет брака.
Телефон лежал на полке в прихожей, экраном вниз, рядом с ключами от почтового ящика. Глеб никогда ничего не забывал, и поэтому Вера сначала решила, что он оставил его нарочно.
Она стояла в халате, с мокрыми после душа волосами, и слушала, как внизу хлопнула дверь подъезда. Потом завёлся мотор. Потом стало тихо, только в ванной капала вода из смесителя, который Глеб обещал поменять ещё в марте.
— Мам, папа мобильник забыл, — крикнула из комнаты Соня. — Он мне писать обещал, когда из банка выйдет.
— Вернётся, — ответила Вера. — Опоздает, но вернётся.
Не вернулся. Она поставила чайник, достала свою белую кружку с отбитой ручкой, которую Глеб трижды пытался выбросить и трижды находил снова в шкафу. Кружка была из их первой съёмной квартиры на Гражданке. Ручка откололась, когда они переезжали сюда, в двушку на Пискарёвском, и тогда Глеб смеялся, говорил, что это на счастье.
Восемнадцать лет вместе. Почти девятнадцать.
Чайник щёлкнул. Вера налила кипяток, опустила пакетик и смотрела, как вода темнеет от краёв к середине. Запах бергамота всегда напоминал ей мать, которая пила только такой, крепкий, с лимонной коркой. Мама умерла четыре года назад и оставила ей однокомнатную квартиру в Кировске, которую они с Глебом продали и вложили в ремонт и в дачу под Приозерском.
Дачу строили вместе. Каждые выходные два лета подряд. Вера помнила, как пахли свежие доски, как Глеб стоял на стремянке с шуруповёртом и кричал ей сверху:
— Верунь, подай уровень! Нет, другой, зелёный!
И она подавала. И смеялась, потому что зелёный лежал у неё под ногой.
В прихожей коротко звякнуло. Она не пошла. Кружка грела ладони, за окном дворник скрёб лопатой по асфальту, сгребая последний мокрый апрельский снег к газону. Звякнуло снова.
Никакой ревности. Вера давно не проверяла его телефон, да и раньше не проверяла, если честно. Один эпизод в самом начале, на втором году, когда он задержался на корпоративе до трёх ночи. Нашла там только фотографии накрытых столов и сообщение от начальника: «Молодец, Глеб, закрыли квартал». Ей тогда стало стыдно на неделю вперёд.
— Мам, он опять пищит, — Соня вышла в коридор в одном носке. — Вдруг это папа с чужого номера?
— С чужого он бы на мой позвонил.
— А вдруг не догадался?
Двенадцать лет. Логика железная, упрямство отцовское. Соня уже тянулась к полке, и Вера, сама не понимая зачем, опередила её, взяла телефон первой.
Экран загорелся от прикосновения. Уведомление висело сверху, короткое, обрезанное на середине, как все уведомления.
«Мама: Сынок, у нотариуса всё готово на четверг. Дача и гараж на меня, как договаривались. Вере пока ни сло…»
Дальше не помещалось.
Она не помнила, как отдала Соне телефон обратно. Кажется, сказала:
— Это бабушка. Положи на место.
Соня положила. Экраном вниз, как лежал.
Потом Вера стояла у раковины и мыла кружку, которую ещё не допила. Мыла долго, тёрла губкой коричневый налёт внутри, хотя налёта никакого не было, кружка была чистая. Вода текла горячая, почти обжигающая, и пальцы покраснели. Она выключила кран только тогда, когда Соня спросила из комнаты, почему так шумит.
Дача и гараж на меня. Как договаривались.
Кто договаривался? Когда?
Вера села на табуретку у окна. Табуретка скрипнула, как скрипела последние три года, и Глеб каждый раз говорил, что подкрутит. Во дворе парковался чей-то серебристый универсал, водитель сдавал назад, выворачивал, снова сдавал. Она следила за ним так внимательно, будто от этого что-то зависело.
Тамара Ильинична. Свекровь. Семьдесят один год, бывший бухгалтер районной больницы, женщина, которая помнила цену каждой банки огурцов, привезённой к ним на Новый год, и умела сказать «ну, как знаете» так, что хотелось извиниться за собственное существование. Двадцать минут езды на маршрутке. Звонила сыну каждый вечер ровно в девять.
Вера пыталась вспомнить хоть один разговор, где звучало бы слово «нотариус». Не вспоминалось. Был разговор про налог на дачу, в январе. Глеб жаловался, что пришла квитанция, большая, потому что кадастровую стоимость пересчитали. Она тогда сказала: заплатим, что делать. Он кивнул и ушёл в комнату.
Пальцы сами нашли край клеёнки на столе и начали его загибать. Туда и обратно. Туда и обратно. Клеёнка была в мелкий синий цветочек, её выбирала Соня в строительном гипермаркете, когда ей было девять.
— Мам, я в школу опаздываю! Ты меня проводишь или нет?
Вера посмотрела на часы на микроволновке. Семь сорок две.
— Иду.
Она оделась машинально. Джинсы, серая водолазка, куртка. Застёгивая молнию, увидела себя в зеркале прихожей: сто шестьдесят четыре сантиметра, русые волосы, которые давно пора было подстричь, родинка над левой бровью, мешки под глазами от бессонницы, которая мучила её с Нового года. Лицо было обычное. Даже слишком обычное для человека, которому только что сообщили, что его обманывают.
Телефон Глеба лежал на полке. Она не взяла его. Прошла мимо.
На улице пахло мокрым асфальтом и выхлопом. Соня шла рядом, рассказывала что-то про контрольную по алгебре, про девочку Лизу, которая принесла в класс хомяка, и Вера кивала, говорила «угу» и «да ты что», и ни слова не слышала.
У школьной калитки дочь остановилась.
— Ты какая-то странная.
— Не выспалась.
— Ты всегда не выспалась. Сегодня по-другому странная.
И убежала, не дожидаясь ответа, помахав рукой уже из-за калитки.
Глеб вернулся за телефоном в половине десятого. Вера слышала, как он поднимается по лестнице через ступеньку, как звенят ключи. Лифт в их доме ломался раз в две недели, и он давно привык ходить пешком на шестой, говорил, что это вместо спортзала.
Она сидела на кухне с ноутбуком. На экране был открыт рабочий файл, отчёт по складу, который надо было сдать к пятнице. Вера работала удалённо, вела учёт для небольшой оптовой фирмы, и Глеб любил шутить, что она единственная в доме, кто точно знает, сколько чего лежит.
— Забыл, представляешь, — он заглянул в кухню, раскрасневшийся с лестницы, в тёмно-синей рубашке, которую она гладила вчера вечером. Метр восемьдесят два, широкие плечи, седина на висках, появившаяся как-то сразу, за один год. — С полдороги развернулся. Никто не звонил?
— Не знаю. Не смотрела.
Он кивнул и пошёл обратно в прихожую. Вера слушала. Слышала, как он взял телефон, как замер. Секунда. Две. Три. Потом быстрые движения пальцем по экрану.
Смахнул. Удалил. Или просто прочитал и закрыл.
— Мама звонила, — сказал он из коридора, не заходя обратно. — Опять давление. Я ей вечером наберу.
— Хорошо.
— Ну я побежал. Люблю.
— И я.
Дверь закрылась. Вера смотрела на цифры в отчёте. Восемьсот сорок коробок стирального порошка. Двести двенадцать упаковок губок. Цифры плыли. Она закрыла ноутбук и поняла, что сидит, стиснув зубы так, что заныла челюсть.
Он соврал. Легко, между делом, на ходу. Опять давление.
И сказал «люблю». Он говорил это каждое утро восемнадцать лет, и она ни разу не задумалась, что это слово может быть просто звуком, которым закрывают дверь.
Днём она позвонила Жанне.
Жанна была её подругой со студенческих лет, с экономического факультета, откуда Вера ушла в бухгалтерию, а Жанна в юриспруденцию, доучившись заочно уже после тридцати. Теперь у неё был свой маленький кабинет на Васильевском, две помощницы и привычка отвечать на любой вопрос встречным вопросом.
— Ты сама видела? Своими глазами? — спросила Жанна, выслушав.
— Видела. Уведомление. Обрезанное.
— А полностью?
— Он пришёл и стёр. Или закрыл. Не знаю.
— Так. Подожди. Дача на кого оформлена?
Вера задумалась. Правда, на кого? Покупали участок в две тысячи девятнадцатом, она тогда была беременна вторым и потеряла ребёнка на двенадцатой неделе, и всё, что касалось бумаг, делал Глеб. Она подписывала, где он показывал.
— Кажется, на него.
— Кажется. Верочка, это «кажется» стоит тебе половины дачи. Слушай внимательно. Всё, что куплено в браке, общее, неважно, на кого записано. Но если он дарит маме, ему нужно твоё нотариальное согласие. Ты что-нибудь подписывала у нотариуса?
— Нет.
Жанна помолчала. В трубке слышно было, как она стучит ручкой по столу, быстро-быстро, будто морзянкой.
— Тогда он либо собирается подделать, либо думает, что ты подпишешь, не читая. Как обычно.
— Жанн.
— Что «Жанн»? Ты мне сама рассказывала, как подписала кредитный договор на его машину и узнала про него через полгода. Было?
Было. Вера не стала спорить.
— Деньги откуда на дачу? — продолжала подруга. — От твоей мамы?
— Частично. Квартиру в Кировске продали, миллион девятьсот. Остальное накопили.
— А вот это интересно. Мамины деньги. Это твоё личное, наследство. Если докажешь, что вложила их в дачу, суд может признать за тобой больше половины. У тебя выписки сохранились?
— Где-то. В коробке с документами.
— Найди. Сегодня. Пока он на работе.
Вера положила трубку и долго сидела, глядя на телефон в своей руке. Дешёвый чехол с котиком, подарок Сони на Восьмое марта. Как всё это вдруг стало звучать: суд, доказательства, выписки. Час назад это была её жизнь. Теперь это было дело.
Что она вообще знает о человеке, с которым прожила полжизни?
Коробка стояла на антресоли над шкафом-купе, за чемоданом и пакетом с новогодними игрушками. Вера принесла из кухни табуретку, ту самую, скрипучую, встала на неё и потянулась. Пыль полетела в лицо, она чихнула и едва не свалилась.
Внутри лежало всё вперемешку. Свидетельство о браке в пластиковом кармане. Сонина медицинская карта из поликлиники. Гарантийные талоны на холодильник, которого давно нет. Мамины письма, перетянутые аптечной резинкой, которые она так и не решилась перечитать.
Выписки нашлись в синей папке. Перевод с её счёта на счёт Глеба, миллион восемьсот, с назначением «на покупку». Дата, подпись. Она сфотографировала всё на свой телефон, каждую страницу, дважды.
Но под выписками лежало то, чего она не ожидала.
Договор купли-продажи земельного участка. Покупатель: Глеб Андреевич Савельев. И рядом, на отдельном листе, скреплённом скрепкой, соглашение. Брачный договор. Её подпись внизу, знакомая, с длинным хвостом у буквы «В».
Вера перечитала первую страницу. Потом вторую. «Имущество, приобретённое супругом на его имя в период брака, является его личной собственностью».
Она не помнила этого документа. Совсем.
Или помнила? Две тысячи девятнадцатый. Больница. Потом дома, на диване, под пледом, с температурой и пустотой внутри, которую ничем не заполнить. Глеб приносил ей чай и какие-то бумаги. Говорил: «Это для ипотеки, Верунь, банк требует. Подпиши, я сам отвезу». Она подписала. Она бы тогда подписала что угодно, лишь бы от неё отстали.
Ладони стали влажными. Вера вытерла их о джинсы, но они снова намокли.
Звонок в дверь. Она вздрогнула так, что уронила папку, и листы разлетелись по полу, как испуганные голуби.
За дверью стояла Соня.
— Я ключи забыла. У нас физра отменилась, отпустили раньше.
— Заходи.
Дочь прошла мимо, посмотрела на разбросанные бумаги, на табуретку посреди коридора, на мать.
— Ты чего тут делаешь?
— Ищу… гарантию. На стиральную машину.
— У нас стиралка новая.
— Вот поэтому и ищу.
Соня посмотрела на неё долгим взглядом, совсем взрослым, отцовским, с чуть прищуренным левым глазом. Потом сказала:
— Ладно. Я в комнате.
И ушла, плотно прикрыв дверь.
Вечером всё было как обычно. Это было самое страшное.
Глеб пришёл в семь, поцеловал её в висок, спросил про ужин. Она сделала котлеты с пюре. Он ел, хвалил, рассказывал про нового начальника отдела, который требует отчёты в двух экземплярах, про пробку на Кантемировском мосту. Соня листала телефон под столом, он делал ей замечание, она огрызалась, всё было как всегда у всех.
Ровно в девять зазвонил его телефон.
— Да, мам. Да. Нормально. Нет, не забыл.
Он вышел на балкон и закрыл за собой дверь. Вера видела его спину сквозь стекло, видела, как он наклонил голову и кивает. Разговор длился одиннадцать минут. Обычно он укладывался в три.
Когда он вернулся, от него пахло холодом и табаком. Глеб бросил курить семь лет назад.
— Ты курил?
— Одну. Стрельнул у Петровича с работы, достал сегодня.
— Кто достал?
— Да все. Мама тоже. Про давление своё.
Вера мыла тарелки. Вода была горячая. Она держала тарелку под струёй, пока та не стала обжигать пальцы.
— Глеб, — сказала она, не оборачиваясь. — А дача у нас на кого записана?
За спиной стало тихо. Не просто тихо. Выключился звук, будто кто-то нажал кнопку на пульте.
— А что?
— Налог пришёл. Второй раз.
— Не приходил.
— Приходил. Я видела на Госуслугах.
Это была неправда. Она ничего не видела, у неё даже не было доступа к его кабинету. Но ей нужно было посмотреть на его лицо. Вера выключила воду и обернулась.
Глеб стоял у холодильника. Руки в карманах домашних брюк. Челюсть чуть выдвинута вперёд, как всегда, когда он готовился спорить.
— На меня записана. И что?
— Ничего. Просто спросила.
— Ты никогда ничего не спрашиваешь просто.
— Ты тоже никогда не куришь просто.
Они смотрели друг на друга. Холодильник гудел. В комнате у Сони играла музыка, что-то корейское, которое она слушала последние полгода.
Глеб первым отвёл глаза.
— Я спать. Устал.
Вера не спала. Лежала на своей половине, слушала его дыхание, ровное, спокойное. Как он может так спать? Или притворяется?
Она считала трещины на потолке в свете уличного фонаря. Их было пять. Самая длинная шла от люстры к окну, её Глеб тоже обещал зашпаклевать.
Сколько всего он обещал?
В три часа ночи она встала и пошла на кухню. Налила воды из фильтра, выпила стоя, поставила стакан в раковину. Стакан звякнул о кран.
Его телефон лежал в спальне, на тумбочке, на зарядке. Пароль она знала. Он никогда его не скрывал: год рождения Сони.
Не надо. Не надо, не надо.
Она вернулась в спальню. Глеб лежал лицом к стене. Вера взяла телефон, вышла с ним в ванную, закрыла дверь на щеколду и села на край ванны. Кафель холодил босые ступни.
Пароль подошёл.
Переписка с матерью была длинной. Она листала вверх, не читая, просто листала, пока не наткнулась на январь.
«Глеб, ты решил?» — это Тамара Ильинична, пятнадцатое января.
«Решил, мам. Летом. Когда у Сони каникулы начнутся».
«А дача?»
«Оформлю на тебя до подачи. Чтобы не делить. Брачный договор у меня есть, но Жанка её, подружка эта, юристка, может оспорить. Лучше перестраховаться».
«Правильно. А Вера?»
«А что Вера. Квартиру оставлю им, я же не зверь. Пусть живут. Сам к Ольге перееду».
Вера перечитала имя. Ольга.
Она не знала никакой Ольги.
Пальцы не слушались. Экран поплыл, стал размытым. Она нажала на имя. Контакт: «Ольга Бухг.». Бухгалтерия. Его отдел.
Переписка с Ольгой была удалена. Совсем. Пустой экран, только одно сообщение, пришедшее вчера вечером, в одиннадцать: «Спокойной ночи, родной. Скоро».
Вера сидела на краю ванны очень долго. Смеситель капал. Одна капля, пауза, другая. Где-то в трубах загудела вода, соседи сверху спустили в туалете.
Потом она сфотографировала экран своим телефоном. Каждое сообщение. Руки были сухие и совершенно спокойные.
Она вернула телефон на тумбочку, подключила к зарядке и легла. Глеб так и спал лицом к стене.
Спокойной ночи, родной.
Утром она позвонила Жанне ещё до того, как Глеб уехал. Из ванной, включив воду.
— Приезжай, — сказала подруга, не дослушав. — К двум. Всё неси.
Глеб в прихожей завязывал шнурки. Ботинки у него были коричневые, итальянские, купленные на распродаже прошлой осенью, он носил их бережно, чистил каждый вечер кремом. Вера смотрела, как он аккуратно продевает шнурок в последнюю дырочку, и думала: а Ольге он тоже их чистит показывает? Или она ему чистит?
Мысль была глупая, мелкая. И от неё почему-то стало легче.
— Сегодня поздно буду, — сказал он. — Совещание у шефа.
— Хорошо.
— Люблю.
Она не ответила. Просто закрыла за ним дверь.
Соня за завтраком ковыряла вилкой омлет.
— Вы поругались?
— С чего ты взяла?
— Ты папе «и я» не сказала. Ты всегда говоришь «и я».
Вера налила себе чаю в кружку с отбитой ручкой. Держала её двумя руками, как будто иначе не удержать. Что сказать двенадцатилетней? Правду нельзя. Ложь она почует.
— Мы разговариваем. Взрослые иногда долго разговаривают.
— Про бабушку?
Вера замерла.
— Почему про бабушку?
— Бабушка на прошлой неделе спрашивала, нравится ли мне у вас в квартире. И хочу ли я иногда жить у неё. Я сказала, что нет. Она сказала: «Ну, как знаешь». Она так странно сказала. Будто обиделась.
Чай был горячий. Вера сделала глоток и обожгла язык.
— Ешь омлет. Опоздаешь.
Кабинет Жанны был на третьем этаже старого дома на Седьмой линии. Лестница пахла кошками и свежей краской, на подоконнике между этажами стоял засохший фикус в пластиковом горшке. Сама Жанна, маленькая, коренастая, с короткой мальчишеской стрижкой, крашенной в рыжий, и с очками на цепочке, открыла дверь сама.
— Садись. Показывай.
Вера разложила на столе всё. Выписки. Брачный договор. Распечатки фотографий переписки, которые она сделала по дороге в копицентре у метро.
Жанна читала молча. Надела очки. Сняла. Снова надела. Долго смотрела на брачный договор, провела пальцем по строчкам.
— Нотариально заверен?
— Там печать.
— Вижу печать. Дата. Октябрь две тысячи девятнадцатого. Ты тогда где была?
— Дома. После больницы. Недели через две.
Жанна подняла голову.
— Верочка. А ты к нотариусу ездила?
Вера открыла рот и закрыла. Ездила? Она не выходила из квартиры почти месяц. Глеб привозил продукты, мама приезжала из Кировска, сидела с Соней. Никакого нотариуса она не помнила.
— Не ездила. Он принёс бумаги домой. Я подписала на диване.
— На диване, — повторила Жанна медленно. — А нотариус заверил подпись, которую ставили не при нём. Это не шутки. Это основание признать договор недействительным. Если докажем.
— Как доказать?
— Медицинские документы. Выписка из больницы, больничный лист. Мама твоя… — Жанна запнулась. — Соседи. Кто-то должен помнить, что ты лежала. Это раз. Выписка о переводе маминых денег, это два. И переписка. Она незаконно добыта, суд её может не принять, но она нам нужна, чтобы знать, куда бить.
Вера смотрела в окно. Во дворе-колодце кто-то повесил бельё на верёвке между окнами, простыни в голубую клетку, и они не двигались, потому что ветра здесь никогда не было.
— Жанн. Я хочу подать первой.
— На расторжение?
— Да.
— У вас несовершеннолетний ребёнок. Через ЗАГС не выйдет, только через суд. Мировой, если спора о детях нет. Имущество отдельным иском в районный, там цена выше. Алименты на Соню можно сразу заявить, четверть его дохода, у него официальная белая зарплата?
— Белая.
— Хорошо. Вера, послушай меня. Первой подать правильно. Но сначала надо остановить дарение. Если он в четверг перепишет дачу на мать, потом будем годами вытаскивать. Нужен запрет на регистрационные действия. Обеспечительная мера. Подаём иск о разделе и сразу ходатайство. Завтра успеем, если сегодня всё подготовлю.
— А если суд не успеет до четверга?
Жанна сняла очки, потёрла переносицу.
— Тогда ты позвонишь нотариусу. И скажешь, что сделка оспаривается. Нотариусы очень не любят такие звонки.
Из кабинета она вышла в пятом часу. На Среднем проспекте уже зажигались фонари, хотя было ещё светло, апрельское небо висело низко, серое, с розовой полосой над крышами. Пахло хлебом из пекарни на углу и выхлопом автобусов.
Вера купила в пекарне булку с корицей. Откусила на ходу. Булка была тёплая, сладкая, липкая, и она вдруг поняла, что не ела со вчерашнего вечера. Со вчерашних котлет.
Она дошла до метро и остановилась. Спускаться не хотелось. Хотелось стоять вот так, у стеклянных дверей, смотреть, как текут люди, и ничего не решать.
Телефон в кармане завибрировал. Глеб.
«Задержусь до десяти. Не жди».
Совещание у шефа. До десяти.
Вера набрала ответ: «Хорошо». Стёрла. Набрала: «Как Ольга?» Стёрла тоже. Держала палец над клавиатурой, пока экран не погас сам.
Ничего не ответила.
Он пришёл в одиннадцать. Пахло от него чужим. Не духами даже, а чем-то незнакомым, домашним, кондиционером для белья с запахом лаванды, которым она никогда не пользовалась.
Вера сидела в гостиной с выключенным светом. Только телевизор без звука, какой-то сериал про врачей.
— Ты чего в темноте? — Глеб щёлкнул выключателем.
Она зажмурилась от света.
— Глеб. Сядь.
Он не сел. Стоял в дверях, с курткой в руке.
— Что опять?
— Кто такая Ольга?
Куртка медленно опустилась. Он смотрел на неё, и Вера видела, как у него в голове крутятся шестерёнки, как он выбирает: отрицать, отшутиться, напасть.
Выбрал нападение.
— Ты лазила в мой телефон?
— Ты переписываешь дачу на маму. Дачу, которую мы строили на деньги моей мамы.
— Не ори, Соня спит.
— Я не ору.
Она действительно не орала. Говорила тихо. Это было страшнее.
Глеб бросил куртку на кресло. Сел на подлокотник дивана, подальше от неё.
— Вер. Давай спокойно. Я собирался тебе сказать.
— Летом. Когда у Сони каникулы.
— Ну да. Чтобы ребёнку не срывать год.
— Какой заботливый.
— А что я должен был? — он вскинул руки. — Прийти и сказать: извини, у меня другая? Ты бы что сделала?
— Не знаю. Может, то же самое, что сейчас.
— Вот видишь.
Он говорил, и она слушала, и всё казалось каким-то нереальным, как сцена из того сериала в телевизоре, только без звука. Он рассказывал про Ольгу. Что они познакомились полтора года назад, когда её перевели из другого филиала. Что сначала просто обедали вместе. Что она его понимает.
— А я не понимаю?
— Ты… — Глеб замолчал. — Ты другая стала, Вер. После той истории. После ребёнка. Ты закрылась. Я пытался, правда пытался.
И вот тут внутри что-то дрогнуло. Потому что это была правда. Частичная, неполная, но правда. Она действительно закрылась тогда. Несколько лет ходила как сквозь вату. Не хотела ни его, ни себя, ни будущего.
Но ведь выбралась. Сама. Без него.
— А брачный договор? — спросила она. — Тоже от заботы?
Глеб побледнел. Впервые за вечер.
— Какой договор?
— Октябрь девятнадцатого года. Я на диване. С температурой. «Подпиши, это для ипотеки».
— Ты сама подписала.
— Нотариус меня не видел.
Он встал. Прошёл к окну. Постоял спиной. Вера смотрела на его плечи и вспоминала, как он стоял на стремянке на даче и кричал ей про зелёный уровень.
— Мама сказала, так надо, — произнёс он глухо. — У её подруги сын развёлся, и жена у него половину бизнеса отсудила. Мама перепугалась. Нашла нотариуса знакомого. Сказала, это просто на всякий случай, бумажка. Я не собирался ею пользоваться. Честное слово, тогда не собирался.
— А сейчас?
Он обернулся.
— Вер. Давай так. Я не буду дарить дачу. Отменю четверг. Ты оставляешь квартиру себе и Соне, я плачу на неё, сколько скажешь. Дачу продадим, поделим пополам. Честно же?
— Пополам. От маминых денег.
— Ну хорошо, шестьдесят на сорок. Тебе шестьдесят. Только без судов, без этой твоей Жанны. Я не хочу, чтобы Соня видела, как мы грызёмся.
Вера молчала. Он подошёл, сел рядом. Не касаясь.
— Я виноват, — сказал он. — Знаю. Но я не враг тебе. Мы восемнадцать лет… Ну не чужие же.
Она посмотрела на его руки. Широкие ладони, короткие пальцы, шрам на большом пальце от той самой стремянки, когда он соскользнул и ухватился за гвоздь. Она тогда бинтовала ему руку прямо в машине, пока ехали в травмпункт, и он шутил, что это боевое ранение.
Не чужие.
— Мне надо подумать, — сказала Вера.
— Конечно. Думай. Сколько угодно.
Он ушёл спать в гостиную, на диван. Сам. Даже не дожидаясь, пока она попросит.
Среда прошла тихо. Подозрительно тихо, как бывает перед грозой, когда даже воробьи замолкают.
Глеб позвонил в обед, спросил, что купить. Сам купил продукты, сам приготовил ужин, макароны по-флотски, единственное, что умел. Соня ела и косилась на них обоих.
— Вы помирились? — спросила она, когда Глеб вышел за хлебом.
— Мы разговариваем.
— Вы уже два дня разговариваете.
— Бывает и дольше.
Соня отодвинула тарелку.
— Мам. Если вы будете разводиться, я с тобой.
Вера отложила вилку. Смотрела на дочь. Двенадцать лет, выпавший зуб в прошлом году вырос чуть кривовато, чёлка отросла до бровей, и она сдувает её вбок, когда нервничает. Сейчас сдувала.
— С чего ты взяла?
— Я не дура. У Лизы родители так же ходили. Тихо. Потом её папа ушёл. Она теперь к нему по субботам ездит.
— Соня…
— Я просто сказала. Чтобы ты знала.
И ушла к себе, а Вера осталась сидеть над остывшими макаронами. Шестьдесят на сорок. Без судов. Не чужие же.
Может, и правда так лучше? Тихо. Без Жанны, без исков, без выписок из больницы, которые придётся доставать, и без необходимости вспоминать тот октябрь вслух перед чужими людьми в мантиях.
Она почти решила. Почти.
Вечером позвонила Жанне.
— Он предлагает мировую, — сказала Вера. — Шестьдесят на сорок. Дачу не дарит.
— В письменном виде?
— Устно пока.
— Устно, — Жанна фыркнула. — Устно он тебе восемнадцать лет в любви клялся. Пусть подпишет соглашение о разделе у нотариуса. Завтра же. Вместо своего четверга. Если согласится, значит, честен. Если начнёт тянуть…
— Не начнёт.
— Проверь.
Она предложила ему это за завтраком. Глеб пил кофе из своей чёрной чашки, листал новости.
— Хорошо, — сказал он легко. — Давай. Только не завтра, завтра у меня никак. На следующей неделе.
— Почему не завтра? У тебя же завтра нотариус. Отмени дарение и оформим соглашение. Тот же нотариус.
Он отложил телефон.
— Вер. Это другой нотариус, мамин знакомый. Я ему уже позвонил, всё отменил. А для соглашения нормального найдём, в центре. Не торопи ты.
— Ты отменил?
— Отменил. Вчера ещё.
Вера кивнула. Допила чай. Встала вымыть кружку.
Его телефон лежал на столе экраном вверх. И пока она стояла у раковины спиной, экран загорелся. Она видела это в отражении на тёмной дверце духового шкафа, который висел рядом.
Глеб взял телефон, прочитал, быстро убрал в карман.
— На работу пора, — сказал он. — Люблю.
Вера не обернулась.
— Иди.
Она не собиралась ехать. Честно не собиралась.
Но в десять утра четверга стояла у дома на Кирочной, где на первом этаже висела латунная табличка с фамилией нотариуса. Адрес был в переписке с Тамарой Ильиничной, в той самой, январской, которую она сфотографировала ночью в ванной.
Шёл мелкий дождь. Вера стояла под козырьком булочной напротив, в той же серой куртке, и держала в руке стакан кофе из автомата, который не пила. Кофе был горький, пережжённый, пах картоном. Пальцы на стакане закоченели.
В десять сорок подъехало такси. Жёлтая машина, обычная. Из неё вышла Тамара Ильинична. Маленькая, сухая, в бежевом плаще, который Вера подарила ей на семидесятилетие. С тростью, хотя трость ей была не нужна, она носила её для солидности. Свекровь огляделась, поджав губы, и прошла к двери.
В десять пятьдесят три подошёл Глеб. Пешком, от метро. В той самой синей рубашке, под расстёгнутой курткой. И рядом с ним шла женщина.
Вера никогда её не видела и сразу узнала.
Невысокая, полноватая, лет тридцати пяти, в длинном зелёном пальто. Тёмные волосы собраны в хвост. Ничего особенного, совсем ничего. И это почему-то ударило сильнее всего. Не модель, не девочка из фитнеса. Обычная женщина, которая держала Глеба под руку, а он наклонялся к ней и что-то говорил, и она смеялась.
Глеб открыл ей дверь. Она вошла первой.
Стакан с кофе смялся в руке. Горячая жидкость потекла по пальцам, по запястью, в рукав. Вера не сразу это почувствовала. Потом почувствовала. Бросила стакан в урну, вытерла руку о куртку.
Отменил. Вчера ещё.
Зачем здесь Ольга? Свидетелем? Или дача уже не маме, а ей?
Неважно. Уже неважно.
Она достала телефон и набрала номер, который нашла в интернете ещё вчера вечером, на всякий случай. Номер нотариальной конторы.
— Нотариус Круглова, слушаю вас.
— Здравствуйте, — голос был ровный, чужой. — Меня зовут Вера Сергеевна Савельева. Прямо сейчас у вас находится мой муж, Савельев Глеб Андреевич. Он оформляет дарение земельного участка с домом и гаража. Это совместно нажитое имущество. Моего нотариального согласия на сделку нет. Брачный договор, на который он будет ссылаться, оспаривается в суде: подпись ставилась без присутствия нотариуса, когда я находилась на больничном после госпитализации. Исковое заявление поданное, завтра в суд уходит ходатайство о запрете регистрационных действий. Прошу вас зафиксировать мой звонок.
На том конце было тихо. Очень долго.
— Минутку, — сказала женщина. — Не кладите трубку.
Вера не клала. Стояла под козырьком булочной, дождь капал на ботинки, мимо шли люди с зонтами, проехал троллейбус, взвизгнув штангами на повороте. Сердце билось ровно. Не быстро и не медленно. Просто очень громко.
— Вера Сергеевна? Сделка отложена. Нотариус примет решение после проверки документов. Всего доброго.
Гудки.
Через четыре минуты дверь конторы распахнулась. Вышла Тамара Ильинична, стуча тростью теперь уже по-настоящему, со злостью. За ней Ольга, растерянная, с телефоном в руке. Последним вышел Глеб.
Он остановился на ступеньке, достал телефон, стал набирать номер. Её телефон зазвонил в руке.
Вера посмотрела через улицу. Он поднял голову и увидел её. Под козырьком булочной, в серой куртке, с мокрым от кофе рукавом.
Они смотрели друг на друга сквозь дождь. Телефон звонил.
Она сбросила звонок, развернулась и пошла к метро.
Иск Жанна подала в пятницу утром. Сразу два: о расторжении брака в мировой суд и о разделе имущества с признанием брачного договора недействительным в районный. К районному приложили ходатайство о запрете регистрации. Судья удовлетворил его через три дня.
— Всё, — сказала Жанна по телефону. — Дача заморожена. Ничего он с ней не сделает, пока суд не решит. Выдыхай.
Вера выдохнула. И не почувствовала ничего. Ни облегчения, ни радости. Только усталость, огромную, как небо над Финским заливом.
Глеб не вернулся домой ни в четверг, ни в пятницу. Прислал сообщение: «Поживу у мамы. Вещи заберу потом». Вера прочитала и положила телефон на полку в прихожей. Экраном вниз.
В субботу позвонила Тамара Ильинична.
— Ну что, довольна? — голос свекрови был сухой, как старая бумага. — Сына моего опозорила перед людьми. Перед нотариусом.
— Здравствуйте, Тамара Ильинична.
— Не надо мне «здравствуйте». Я тебя восемнадцать лет терпела. Думала, притрётесь. А ты вон как. По судам.
— Это вы придумали брачный договор.
— Я сына защищала!
— От кого? От меня? Я после больницы лежала, а вы ему нотариуса подсовывали.
Свекровь замолчала. Потом сказала совсем другим голосом, тише, почти растерянно:
— Ты не понимаешь. У меня муж ушёл, когда Глебу четыре было. Всё забрал. Даже холодильник вывез. Я одна его поднимала, в бараке на Охте, на одну зарплату. Я не хотела, чтобы с ним так. Чтобы он без всего остался.
Вера стояла у окна. Во дворе дворник сгребал в кучу мокрые прошлогодние листья, которые вытаяли из-под снега. Грабли царапали асфальт.
— Тамара Ильинична. А я? Я без всего оставаться должна была?
В трубке долго молчали.
— Ну, как знаешь, — сказала свекровь наконец. И отключилась.
Но это «как знаешь» звучало уже не так, как раньше. Без металла.
Глеб пришёл за вещами через две недели, в воскресенье. Позвонил заранее, спросил, удобно ли. Вера сказала: удобно, только Соню я отправлю к Жанне, не надо ей это видеть.
Он собирал сумки молча. Рубашки, свитера, бритву из ванной. Ботинки, коричневые итальянские, завернул в газету. Вера сидела на кухне и слушала, как хлопают дверцы шкафа.
Потом он зашёл на кухню. Остановился в дверях.
— Можно?
— Садись.
Он сел на скрипучую табуретку. Она скрипнула. Он посмотрел вниз, на неё, и вдруг усмехнулся. Криво, невесело.
— Так и не подкрутил.
— Так и не подкрутил.
Молчали. Холодильник гудел. На подоконнике стоял горшок с базиликом, который Соня посадила из семечка в марте, и он уже выпустил четыре настоящих листа.
— Вер. Я не думал, что ты так можешь.
— Как?
— Ну. Позвонить. Нотариусу. Иск. Всё это.
— Я тоже не думала.
Он потёр лицо ладонями. Шрам на большом пальце белел.
— Ольга ушла, — сказал он вдруг. — После четверга. Сказала, что не хочет быть той, из-за которой всё это. Что ей стыдно. Что она не знала про договор и про мамины деньги. Я ей не рассказывал.
Вера молчала. Что она должна была сказать? Сочувствую? Так тебе и надо?
— Я, наверное, заслужил, — продолжил он.
— Не знаю, Глеб. Я не судья.
— Судья как раз будет.
— Вот он и решит.
Он поднял на неё глаза. Серые, с тёмным ободком вокруг радужки, которые она когда-то так любила, что могла смотреть в них часами на скамейке в Таврическом саду.
— А ты не хочешь… ну. Попробовать. Ещё раз. Без Ольги, без мамы. Просто мы.
Вера посмотрела на свою кружку с отбитой ручкой. Она стояла на столе, пустая, с тёмным ободком от чая на дне.
Когда-то он говорил, что это на счастье.
— Нет, — сказала она. — Не хочу.
Он кивнул. Кажется, ждал этого. Встал, поставил табуретку ровно, аккуратно, как ставят что-то в чужом доме.
— На Соню я буду платить. Сколько суд скажет. И сверху, если надо. Кружок там, лагерь.
— Хорошо.
— И видеться. Можно?
— Она сама решит. Ей двенадцать, её спросят.
— Да. Спросят.
В прихожей он надел куртку, взял сумки. Остановился у полки, где лежали ключи. Снял с кольца ключ от квартиры, положил на полку. Рядом с её телефоном.
— Прощай, Верунь.
— До свидания, Глеб.
Дверь закрылась. Она не пошла смотреть в окно, как он садится в машину.
Суд по расторжению брака был в июне. Мировой судья, женщина лет пятидесяти с аккуратной седой стрижкой, спросила, есть ли возможность примирения. Глеб посмотрел на Веру. Вера посмотрела на судью.
— Нет, — сказала она.
Глеб тоже сказал «нет». Тихо, почти не слышно.
Раздел имущества тянулся до осени. Жанна нашла медсестру из больницы, которая помнила Веру, и соседку снизу, которая в тот октябрь каждый день видела, как Тамара Ильинична поднимается к ним с кастрюлями. Нотариус, знакомый свекрови, на заседание не явился дважды, а на третий прислал письмо, в котором путано объяснял, что заверял подпись по доверенности, которой в деле не было. Брачный договор суд признал недействительным.
Дачу присудили Вере. С учётом маминых денег, с компенсацией Глебу за его долю, которую она выплачивала из той же суммы, что он когда-то внёс на ремонт. Жанна говорила, что это почти чудо. Вера так не думала. Чудо было бы, если бы ничего этого не пришлось делать.
В конце сентября они с Соней поехали на дачу. Впервые за полгода.
Электричка шла два часа. Соня всю дорогу смотрела в окно, слушала своё корейское в наушниках и иногда подпевала, фальшивя. За окном тянулись берёзы, уже жёлтые наполовину, болота с ржавой водой, платформы с облупленными табличками.
Дом стоял как прежде. Только трава на участке выросла по пояс, а на крыльце лежали сухие листья клёна, скрученные, как старые письма.
Вера открыла дверь ключом. Внутри пахло сыростью, деревом и мышами. Холодно. На столе на веранде стояли две кружки, оставшиеся с прошлого лета, его чёрная и чья-то гостевая с ромашками.
— Мам, а тут уровень лежит, — Соня вытащила из-под лавки зелёный пластиковый уровень с пузырьком. — Это чей?
Вера взяла его в руки. Пузырёк качнулся и замер точно посередине.
Она вспомнила стремянку. Смех. «Нет, другой, зелёный». Вспомнила, как он стоял наверху, и солнце было у него за спиной, и она не видела лица, только силуэт.
— Папин, — сказала она. — Был папин.
— А теперь?
— А теперь наш.
Соня пожала… нет, Соня просто кивнула, сдула чёлку вбок и пошла открывать окна.
Вера положила уровень на подоконник. Взяла чёрную кружку, вынесла на крыльцо, вытряхнула из неё засохшую муху и поставила на перила. Потом вернулась в дом, достала из сумки свою, белую, с отбитой ручкой, которую зачем-то взяла с собой из города.
Поставила на стол. Налила из термоса чай. Бергамот.
За окном Соня уже рвала траву у крыльца, голыми руками, морщась от колючек, и что-то кричала про яблоню, на которой осталось три последних яблока.
Вера держала кружку двумя руками. Чай был горячий. Ручки не было, и держать было неудобно.
Но она давно привыкла.
Мать мужа требовала отдать ей комнату в нашей квартире, но получила другое