В среду я вернулась от Анны Ивановны в половине седьмого, сняла пальто и сразу села за машинку – нужно было закончить заказ к утру. Подшивала подол юбки, строчила ровно. Я провела у Анны Ивановны шесть часов, а до этого забегала в магазин: у неё закончился хлеб и молоко.
Михаил вошёл на кухню, когда я заканчивала вторую сторону. Он не поздоровался, налил себе воды из чайника, сел напротив и стал смотреть, как я работаю. Я не поднимала головы. Он молчал долго, потом сказал:
– Люся, надо поговорить.
Я откусила нитку, отложила юбку и посмотрела на него. Он был в обычной домашней футболке, серой, с растянутым воротом, и в тапках, которые я купила ему прошлой осенью. Лицо усталое, но не от работы: в тот день он был выходной. Видно, он давно собирался что-то сказать и наконец решился.
– Говори, – сказала я.
– Маме нужна помощь. Ты сама видишь. Она уже почти всё время в кресле. Ей нельзя одной.
– Я знаю, Миша. Я там была сегодня.
– Я не могу бросить работу. Ты же понимаешь. Если я не буду ездить, мы останемся без денег. У неё пенсия маленькая, ты знаешь.
– Знаю.
– Ты могла бы переехать к ней. Или забрать её сюда. У тебя комната свободная, ты всё равно шьёшь на кухне.
Я посмотрела на свою комнату – точнее, на то, что он называл свободной комнатой. Там стоял диван, шкаф с моими вещами и гладильная доска. Я шила на кухне, потому что в комнате было мало света, а на кухне окно выходило на восток, и утром было удобно.
Но это была моя квартира. Я получила её после развода с первым мужем, выкупила долю у бывшей свекрови, потом сделала ремонт. Это была моя единственная собственность, и я ею дорожила.
– Миша, это не просто переезд, – сказала я. – Это круглосуточно. Она ночью встаёт, я знаю. Ей нужно помочь, потом уложить. Я не могу шить, если я буду с ней одна.
– Ты можешь шить, когда она спит.
– Она спит урывками. Я тоже человек.
Он встал, прошёлся по кухне, задел плечом полотенце на крючке, оно упало. Он не поднял. Я подняла.
– Люся, я тебя прошу. Она тебя любит. Ты ей как дочь.
– У неё есть сын.
– Я не могу. Я не умею. Ты умеешь. Ты же видишь, как с ней обращаться. Я пробовал, она меня не слушается. С тобой она спокойная.
Я молчала. Он подошёл, взял меня за руку. Рука у него была тёплая, сухая. Он редко так делал, только когда просил о чём-то важном.
– Ну что ты молчишь? Скажи что-нибудь.
– А что я должна сказать? Что я согласна? Я даже не знаю, на что я соглашаюсь. Ты хочешь, чтобы я стала помощницей. А что я буду иметь с этого?
– Как это – что? Мы же вместе. Я тебе помогаю. Ты не одна.
– Ты помогаешь? Миша, ты вчера приехал в двенадцать ночи. Сегодня выходной, но ты уехал в гараж. Я тебя почти не вижу. А если я перееду к твоей матери, я тебя вообще перестану видеть.
– Ну, это временно. Пока не станет проще.
– Проще не станет. Ей восемьдесят семь. Проще не станет, Миша. Ты это знаешь не хуже меня.
Он отпустил мою руку, отошёл. Молчал.
– Значит, ты отказываешься.
– Я не отказываюсь. Я хочу понять, что это будет за жизнь. Ты хочешь, чтобы я ухаживала за твоей матерью. Но при этом мы не расписаны. Я тебе никто. Если что-то случится, я даже не смогу решать вопросы. У меня не будет нужных прав, я не смогу оформить документы. Я буду просто женщина, которая живёт с тобой.
– Какие документы? Ты о чём?
– Обо всём. Если ситуация изменится, кто будет заниматься срочными вопросами? Кто будет подписывать бумаги? Ты. А я? Я буду рядом, но без прав. И если я перееду к твоей матери и ты решишь, что я плохо ухаживаю, ты скажешь мне уходить. А если я решу уйти, я уйду с пустыми руками. Я вложу в это силы, время, здоровье. А взамен ничего.
– Ты хочешь, чтобы я на тебе женился? Так бы и сказала.
– Я хочу, чтобы у меня были права. Или чтобы это была работа. Тогда я знаю, за что я получаю деньги, и у меня есть выходные. А так – я просто обязана. По любви. Но на одной любви всё не вытянешь.
– Какой договор? Ты мне не чужая. Мы три года вместе.
– Три года – это не штамп. Ты сам так говорил. Ты говорил, что штамп ничего не меняет. А теперь получается, что я должна делать всё, как жена, но без прав жены.
Он резко повернулся.
– Значит, ты мне не веришь.
– Дело не в вере. Дело в том, что я устала. Я устала быть удобной. Я устала делать всё для всех и не получать ничего взамен.
– А что ты хочешь взамен?
– Я хочу, чтобы ты взял на себя часть ответственности. Не только привозить продукты. Я хочу, чтобы ты тоже помогал. Ночью, утром, в выходные. А не так, что я одна, а ты на работе.
– Я работаю, чтобы были деньги.
– Я тоже работаю. Я шью. У меня заказы. Я не могу их бросить, потому что мне нужны деньги. У меня доход небольшой, ты знаешь. Я не могу жить на твою зарплату. Мы не расписаны, ты не обязан меня содержать. И я не хочу зависеть.
Он сел обратно за стол, обхватил голову руками. Я видела, что он растерян. Ему было тяжело.
Я понимала: он не злой. Он просто не знал, как быть. Его мать была пожилая, он её любил, но не умел с ней обращаться. Он боялся, что не справится, что растеряется. И он хотел переложить этот страх на меня. Я была удобная. Я умела. Я не кричала. Я всё делала молча.
– Миша, – сказала я тихо. – Я не отказываюсь помочь. Но я не могу взять это на себя целиком. Это не моя мать. Это твоя мать. Я могу помогать, но не могу заменить тебя.
– Ты хочешь, чтобы я бросил работу?
– Нет. Я хочу, чтобы мы наняли помощницу. Хотя бы на несколько часов в день. Тогда я смогу работать и отдыхать.
– Помощница стоит денег. У нас нет таких денег.
– Значит, надо искать. Или ты берёшь отпуск. Или мы что-то придумываем вместе. Но не так, что я одна, а ты в стороне.
Он молчал. Я встала, поставила чайник. Он не стал пить, но я всё равно налила себе. Мы сидели на кухне, я пила чай. Было тихо. Только машинка моя стояла на столе, и юбка лежала недошитая.
– Я подумаю, – сказал он наконец.
– Подумай, – согласилась я.
Он ушёл в комнату, включил телевизор. Я слышала, как он переключает каналы. Я осталась на кухне. Допила чай, убрала чашки, села за машинку. Но строчить не могла. Я думала о том, что он сказал, и о том, что я сказала. Я понимала, что мы подошли к черте. Дальше так нельзя.
На следующий день я поехала к Анне Ивановне. Она сидела в кресле у окна, укутанная в пуховый платок, хотя в комнате было тепло. Она обрадовалась мне, как всегда. Я принесла ей творог и сметану, она любила сметану. Я покормила её, помогла умыться, переодела. Она держала меня за руку и говорила:
– Люся, ты хорошая. Миша тебя любит. Ты уж не бросай его.
Я не знала, что ответить. Я гладила её по руке и молчала. Она была тихая, но глаза у неё были живые, и она всё понимала. Она понимала больше, чем её сын. Она видела, что я устала. Но она не могла ничего изменить. Ей нужна была помощь. И она хотела, чтобы помощь шла от меня, потому что я была своя. Она мне доверяла.
Вечером я позвонила Рите. Мы дружили с института, она работала в библиотеке, и у неё всегда был здравый смысл. Я рассказала ей всё. Она выслушала, не перебивая, потом сказала:
– Люся, подумай, что ты делаешь. Ты хочешь стать бесплатной помощницей? Он тебе кто? Муж? Нет. Вы просто живёте вместе. Ты ему никто. Ты понимаешь, что если он завтра скажет ‘уходи’, ты уйдёшь? Ты вложишь в его мать год, два, три, а потом всё изменится, и ты останешься ни с чем. Ты не получишь ни квартиры, ни пенсии, ничего. Ты просто потратишь себя.
– Но я не могу её бросить. Она мне верит.
– Ты можешь её навещать. Помогать. Но не жить с ней. Не брать на себя всё. Это его ответственность. Он сын. Он должен решать.
– Он говорит, что не умеет.
– А ты умеешь? Ты что, специально училась? Ты просто женщина, которая всё делает. Он привык, что ты всё делаешь. И теперь он хочет, чтобы ты делала ещё больше. А он будет только командовать. Ты подумай: если тебе понадобится помощь, кто будет ухаживать за тобой? Он? Ты в это веришь?
Я не ответила. Я не верила. Я знала, что если мне понадобится помощь, он растеряется. Он не умеет заботиться. Он умеет только просить.
– Люся, – сказала Рита. – Ты не девочка. Тебе пятьдесят шесть. У тебя есть квартира, есть руки, есть профессия. Ты можешь жить одна. Зачем тебе это?
– Я его люблю.
– Любишь. Но любовь не отменяет справедливости. Ты ему не обязана. Ты ему не жена. Ты ему никто. И он это знает. Поэтому он и не хочет регистрировать. Ему удобно. Он получает жену без обязательств. А ты получаешь обязанности без прав.
Я положила трубку и долго сидела в темноте. Рита была права, я это знала. Но я знала и другое: Анна Ивановна ни в чём не виновата. Она просто пожилая женщина, которой нужна помощь. И я не могла её бросить.
На следующий день я сказала Михаилу:
– Я буду помогать твоей матери. Но не так, как ты хочешь. Я буду приезжать три раза в неделю. В остальные дни ты сам. Или найми помощницу. Я не перееду к ней и не заберу её сюда. И ещё: мы должны решить вопрос с нашими отношениями. Или мы регистрируем брак, и тогда это общая ответственность. Или мы просто живём вместе без обязательств, и тогда я тебе не обязана.
Он посмотрел на меня, не сразу ответил.
– Ты ставишь мне ультиматум?
– Нет. Я ставлю границу. Я больше не могу за всех всё решать. Я хочу, чтобы ты тоже решал.
– Значит, если я не женюсь, ты не будешь помогать?
– Я буду помогать. Но не буду жить с твоей матерью. И не буду брать на себя всё. Это твоя мать. Ты должен быть рядом.
Он молчал долго. Потом сказал:
– Я не могу жениться. Я не готов.
– Почему?
– Я не знаю. Просто не готов.
– Тогда я не готова выполнять роль жены без штампа. Я не готова быть помощницей без прав. Я не готова тратить свою жизнь на чужую семью, оставаясь при этом чужой.
– Значит, мы расходимся?
– Я не говорю, что расходимся. Я говорю, что так, как ты хочешь, не будет. Ты должен выбрать.
Он встал и ушёл. Хлопнул дверью. В тот вечер он не вернулся. Я осталась одна. Я села за машинку и дошила юбку. Строчка была ровная, как никогда. Я думала о том, что я сказала. Я не знала, правильно ли я поступила. Но я знала, что больше не могу по-старому. Я устала быть удобной. Я устала быть никем.
Прошла неделя. Михаил не звонил. Я ездила к Анне Ивановне. Она спрашивала про него. Я говорила, что он работает. Она вздыхала. Я кормила её, мыла посуду, убирала. Потом уходила. Я не оставалась ночевать. Я возвращалась домой. Дома было тихо. Я шила, читала, смотрела телевизор. Мне было одиноко, но я не жалела.
Через десять дней после того разговора он пришёл. Он был мрачный, небритый. Он снял ботинки в прихожей, прошёл на кухню и сел, не сняв куртку.
– Я подумал, – сказал он. – Ты права. Я не могу тебя заставить. Я найду помощницу. Буду платить. Ты будешь приезжать, когда сможешь.
– А мы?
– А мы… давай пока так. Я не готов жениться. Но я не хочу тебя терять.
– Миша, так нельзя. Ты хочешь, чтобы я была рядом, но не хочешь брать ответственность. Это нечестно.
– Я знаю. Но я не могу иначе. Прости.
Я смотрела на него и понимала, что он не изменится. Он боится. Боится обязательств, боится, что его снова предадут, как предала первая жена. Он не верит, что можно иначе. И он не хочет меняться. Он хочет, чтобы я приняла его таким. Но я не могу. Я не могу жить с человеком, который не видит во мне равного.
– Тогда нам лучше расстаться, – сказала я.
Он поднял на меня глаза. В них была печаль. Настоящая. Он не притворялся. Ему было тяжело. Но он не сказал ‘останься’. Он не сказал ‘я подумаю’. Он просто кивнул.
– Наверное, ты права.
Он ушёл. Я осталась. Я не плакала. Села и продолжила шить. Понимала, что по-старому уже не получится.
Теперь я живу одна. Я шью, у меня есть заказы. Я иногда звоню Анне Ивановне. Она рада, когда я звоню. Я не знаю, кто за ней ухаживает. Наверное, помощница. Я не спрашиваю. Это не моё дело. Я сделала свой выбор.
— А с чего ты решил, что я уйду с детьми? Ты подал на развод, вот воспитывай их сам! — заявила жена