В четверг я разбирала нижний ящик комода, чтобы убрать туда летние кофты. На самом дне, под сложенными вдвое старыми наволочками, я нащупала плотный конверт. Белый, без надписи. Я вытащила его, села на край дивана и открыла.
Внутри были квитанции. Много. Сложены пополам, ровной стопочкой. Я развернула первую: перевод на имя Дмитрия Юрьевича Круглова. Сумма – сорок две тысячи. Дата – третье марта. Вторая – четырнадцатое апреля, тридцать тысяч. Третья – пятое мая, тридцать пять.
Я пересчитала. За полгода – больше двухсот тысяч. И это только те, что я держала в руках.
На кухне грелся чайник. Я пошла, выключила газ и вернулась к конверту.
Дмитрий Юрьевич Круглов – это его сын. Тридцать четыре года, живёт в другом городе, работает в фирме, связанной с компьютерами. Я его видела два раза. На Новый год он звонит, говорит коротко, вежливо.
А я-то думала, что мы еле концы с концами сводим.
Я работаю в ателье, принимаю заказы на подгонку одежды. Сижу за столом с ножницами и мелом, разговариваю с клиентами. Работа не пыльная, но и не золотая. Пенсия у меня – двадцать три тысячи. У Юры – двадцать восемь. Плюс он сдаёт свою однокомнатную, но говорил, что почти всё уходит на ремонт и помощь сыну.
Мы живём вместе пятый год. Квартира моя, досталась от матери. Юра переехал ко мне, свою однокомнатную сдаёт. Деньги от сдачи – его. Я никогда не лезла. Он говорил:
– Люся, я свою квартиру сдаю, но там ремонт нужен, часть уходит на ремонт, часть – сыну помогаю, он в другом городе снимает.
Я и не возражала. Сын – это важно. У меня своей дочери нет, так уж вышло. Я думала, что помогать сыну – это нормально. Я и сама бы помогала, если бы было кому.
Но сорок две тысячи? Тридцать тысяч? Каждый месяц?
Я ещё раз пересмотрела квитанции. Январь – тридцать пять. Февраль – тридцать восемь. Март – сорок две. Апрель – тридцать. Май – тридцать пять. Июнь – сорок.
Выходило, что за полгода он отправил сыну больше двухсот тысяч. При пенсии в двадцать восемь и доходах от сдачи квартиры.
Я отложила конверт и пошла на кухню. Села на табурет и просидела так, наверное, минут двадцать. Смотрела на холодильник и ни о чём не думала.
Вспомнила, как в феврале не купила себе новые сапоги. Старые прохудились, я заклеила их обувным клеем, потом ещё раз заклеила. Юра тогда сказал:
– Люся, ну куда ты их клеишь, купи новые.
А я ответила:
– Подожду до весны, сейчас цены взлетели.
А он промолчал.
Вспомнила, как в марте я собиралась купить себе тёплый свитер. Хороший, но дорогой. Я отложила покупку, потому что Юра сказал, что у него в этом месяце не получилось с квартирой, жильцы задержали оплату.
Вспомнила, как мы питались очень скромно. Я готовила просто, но старалась, чтобы еды хватало. Юра никогда не жаловался. Никогда не говорил:
– Люся, что-то мы совсем бедно живём.
Он говорил:
– Сейчас у всех так, надо экономить.
А сам экономил только мои деньги.
Квартира досталась мне от матери. После того как её не стало, прошло пять лет, и я до сих пор не могу разобрать все её вещи. В комоде до сих пор лежат её наволочки, её полотенца, её старые платья. Я всё собираюсь отдать их нуждающимся или выбросить, но рука не поднимается. Вот и в тот четверг я полезла в нижний ящик, чтобы убрать туда летние кофты, а заодно разобрать, что там лежит.
Мать всю жизнь работала в школе, учительницей младших классов. Она получала мало, но никогда не жаловалась. Она говорила:
– Люся, главное – чтобы крыша над головой была.
И у меня теперь есть крыша. Только с этой крышей я чувствую себя не хозяйкой, а какой-то квартиранткой. Потому что Юра живёт здесь, ест здесь, спит здесь – и при этом считает, что имеет право распоряжаться своими деньгами как хочет. А я должна экономить.
На работе в тот день я никак не могла сосредоточиться. Утром пришла женщина, принесла платье – подшить подол и ушить в талии. Платье было красивое, из хорошей ткани. Она сказала, что собирается на свадьбу к племяннице.
– Хочу выглядеть прилично, – сказала она. – А то всё время в старом хожу, а тут такой случай.
Я взяла платье, померила, отметила мелом. Делала привычную работу, а голова была не здесь. Я думала о том, что эта женщина, наверное, идёт на свадьбу и не считает каждую копейку. А я сижу тут и подшиваю чужие платья, чтобы заработать на самое необходимое.
После обеда пришла Наташа. Она работает в ателье второй год, мы с ней ровесницы. Она посмотрела на меня и спросила:
– Люся, ты чего такая?
Я не собиралась рассказывать. Но как-то само вырвалось. Я рассказала про квитанции, про сорок две тысячи, про то, что он скрывал от меня свои доходы.
Наташа выслушала и сказала:
– А ты его выгонять будешь?
Я не знала. Я об этом ещё не думала. Я вообще ни о чём не думала, не могла собраться.
– Он же тебя использует, – сказала Наташа. – Ты его кормишь, поишь, квартиру свою даёшь, а он свои деньги сыну отправляет, а ты на всём экономишь. Это как называется?
– Это называется ‘помогаю сыну’.
– Это называется ‘живу за чужой счёт’. Люся, ты меня извини, но я бы такого близко к себе не подпустила.
Я промолчала. Потому что понимала, что она права. Но было и другое. Юра не был плохим человеком. Он не был груб, не пропадал по вечерам, не повышал на меня голос. Он просто… считал, что сын важнее.
А может, он просто считал, что я никуда не денусь.
Вечером я вернулась домой, и Юра ждал меня на кухне. Ужин был готов. Я села напротив него.
– Люся, – начал он. – Я понимаю, что ты обиделась.
– Я не обиделась. Я не понимаю.
– Я тебе объясню. Дима попал в неприятную историю. Он взял кредит, когда женился, на мебель, на ремонт. Потом потерял работу. Сейчас он нашёл новую, но платить по кредиту нечем. Я помогаю.
– И сколько ты ему помогаешь?
– Полтора года.
– Полтора года ты мне говоришь, что почти всё уходит на ремонт и сыну остаётся немного.
– Да.
– И ты не думал, что я узнаю?
– Думал. Но надеялся, что не узнаешь.
– Юра, ты понимаешь, что это обман?
– Понимаю.
– И тебе не стыдно?
Он помолчал. Потом сказал:
– Стыдно. Но я не мог бросить сына.
– А меня ты мог бросить? Ты обо мне думал? Я три года не была в отпуске. Я не купила себе ничего нового. Я живу очень скромно, потому что ты сказал, что денег нет.
– Люся, ну ты же знаешь, я бы тебе сказал, если бы ты попросила.
– Я не хочу просить. Я хочу, чтобы ты сам понимал.
Он смотрел в стол. И я вдруг увидела, что ему шестьдесят пять лет. Он сидит на моей кухне, ест мою еду и говорит, что не мог бросить сына.
– Юра, – сказала я. – А что если бы я ушла?
Он поднял глаза.
– Ты бы не ушла.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что тебе жалко меня. И ты привыкла.
– То есть ты живёшь со мной не потому, что любишь, а потому, что я добрая и не выгоню?
– Я живу с тобой, потому что мне хорошо с тобой. Но я всегда знал, что ты не выгонишь. У тебя квартира, тебе есть где жить, но ты не останешься одна. Я думал, что ты смиришься.
– Смирюсь с чем? С тем, что ты меня обманываешь?
– С тем, что я помогаю сыну.
Я встала. Взяла свою тарелку, поставила в раковину. Потом сказала:
– Юра, я не смирюсь. И я не буду больше экономить на себе, чтобы ты мог отправлять сыну.
Он молчал.
– С этого месяца мы делим всё пополам. Продукты, коммуналка, всё. И ты мне рассказываешь, сколько у тебя на самом деле денег и куда они уходят. Если ты хочешь помогать сыну – помогай. Но не за мой счёт.
– Люся, ты серьёзно?
– Абсолютно.
Он смотрел на меня, и я видела, что он не ожидал. Он действительно думал, что я смирюсь. Что я буду и дальше клеить сапоги обувным клеем, чтобы его сын мог платить по кредиту.
Через несколько дней я нашла в его куртке банковскую карту. Не ту, которой он расплачивался в магазине, а другую – я её раньше не видела. Я не стала ничего говорить, просто положила обратно. Но вечером спросила:
– Юра, у тебя две карты?
Он напрягся.
– Одна пенсионная, другая для накоплений.
– А почему я вижу только одну?
– Потому что я ею не расплачиваюсь, она для накоплений.
– Для каких накоплений?
Он помолчал. Потом сказал:
– Я откладываю. На будущее.
– На какое будущее?
– Чтобы не быть тебе обузой, если что-то понадобится.
– А если что-то понадобится мне? Ты мне поможешь?
– Помогу.
– Из этих накоплений?
Он молчал.
– Юра, сколько там?
– Триста.
– Триста тысяч?
– Да.
Я села. Триста тысяч. Он копил триста тысяч, пока я клеила сапоги.
– И ты не думал, что можно было сказать мне? Что мы могли бы вместе решить, как жить?
– Я думал, что ты будешь против, что я помогаю сыну.
– Я не против, что ты помогаешь сыну. Я против, что ты делаешь это за мой счёт. Я против, что ты меня обманываешь.
Он ничего не ответил.
В следующую пятницу я пошла в магазин. Мне нужно было купить тёплый свитер – тот самый, который я собиралась купить ещё в марте, но тогда отложила. Теперь я решила купить нормальный.
В магазине было много людей. Я стояла и смотрела на полку. Свитер стоил тысячу пятьсот. Для кого-то, может, и немного, а для меня – почти половина дневного заработка.
Я достала кошелёк, пересчитала деньги. Хватило бы и на свитер, и на продукты. Но я всё равно стояла и думала: а может, подождать до зарплаты? Может, опять дешёвый?
И тут я вспомнила про квитанции. Про сорок две тысячи. Про тридцать тысяч. Про то, что Юра отправлял сыну больше, чем я тратила на себя за полгода.
Я купила свитер. Хороший. И ещё купила себе шарф, который давно хотела, но всё время откладывала.
Дома Юра спросил:
– Что это?
– Свитер. И шарф.
– Дорогие?
– Нормальные.
Он больше ничего не сказал. А раньше бы сказал:
– Люся, ну зачем так тратиться, можно было дешевле.
Дима позвонил в воскресенье. Я взяла телефон, потому что Юра был в другой комнате. Он спросил:
– Папа дома?
– Дома, сейчас позову.
Я передала телефон Юре, когда он вышел, и ушла на кухню. Дверь была приоткрыта, и я слышала, как он говорит:
– Да, сынок, всё нормально. Да, я перевёл. Нет, не переживай, у меня всё есть. Ты главное не волнуйся, плати потихоньку.
Я стояла на кухне и слушала. Он говорил с сыном так, что можно было подумать: у него действительно всё есть. И он не живёт за счёт женщины, которая клеит сапоги.
После звонка я спросила:
– Он знает, что ты живёшь со мной?
– Знает.
– Он знает, что ты скрываешь от меня деньги?
Юра помолчал.
– Нет.
– А если бы знал, что бы сказал?
– Не знаю.
– А ты бы хотел, чтобы он так с тобой поступил?
Он не ответил.
Прошла неделя. Юра согласился на мои условия – не сразу, конечно, он дулся два дня, ходил мрачный, но потом сдался. Он даже показал мне выписку из банка. На счёте действительно лежало около трёхсот тысяч. Он копил.
– На что? – спросила я.
– На будущее, – ответил он. – Чтобы не быть тебе обузой.
– А я, значит, не копила. Я жила на всё, что у меня было.
Он промолчал.
Теперь мы делим всё пополам. Я купила себе новые сапоги. Купила тёплые вещи, которые давно откладывала. Мы едим не самую дешёвую еду, а нормальную – Юра теперь сам ходит в магазин и видит, сколько всё стоит. Он продолжает помогать сыну, но уже не сорок тысяч, а пятнадцать. И говорит мне об этом.
Но доверия больше нет. Я смотрю на него и думаю: а что ещё ты от меня скрываешь? Может, и квартира у тебя не такая, как ты рассказывал? Может, ты вообще не тот, за кого себя выдаёшь?
Я не выгнала его. Может, потому что мне шестьдесят, и я не хочу остаться одна. Может, потому что привыкла. Может, я всё ещё верю, что он не хотел мне зла. Он просто хотел помочь сыну. А я оказалась просто… удобной.
Я часто думаю: если бы я не нашла эти квитанции, сколько бы это продолжалось? Год? Два? Пять? Он бы и дальше говорил, что у него почти всё уходит на ремонт и сыну, а я бы и дальше клеила сапоги.
Иногда жалею, что нашла конверт. Так было спокойнее. Но я всё равно рада. Потому что теперь я хотя бы не чувствую себя обманутой.
— Нет, готовить я вам не буду. Если хотите, могу воды налить, — спокойно сказала я родственникам мужа, которые заявились без предупреждения