Я заканчивала обрабатывать край подола, когда в прихожей звякнул звонок – коротко, по-хозяйски, как звонит только Анна Ивановна. Я отложила утюг на подставку и пошла открывать.
Свекровь стояла на пороге с пластиковым контейнером в руках.
– Наташа, я тебе капусту принесла, – сказала она, переступила порог, разулась и сразу направилась на кухню. – Свою, с дачи. Ты же магазинную берёшь, а она неизвестно чем обработана.
Я знала, что спорить бесполезно. Анна Ивановна всегда приносила капусту, морковь, свёклу – всё со своего участка. Не потому, что я просила, а потому что считала своим долгом снабжать нас овощами. Сергей говорил: ‘Мам, ну зачем, у нас всё есть’. Она отвечала: ‘У вас магазинное, а у меня своё’. На этом разговор заканчивался.
Она прошла на кухню, поставила контейнер на стол и обернулась. Посмотрела на манекен, стоявший в углу комнаты. В ателье не было свободной примерочной, и часть работы я взяла домой.
На манекене висело моё платье. Синее, в мелкий белый горошек, с коротким рукавом и мягким поясом на талии. Я сшила его из остатков ткани от клиентского заказа – женщина заказывала костюм, ткани осталось как раз на платье. Я подумала: почему бы и нет. К юбилею Анны Ивановны, который должен был состояться в следующую субботу.
– Это что? – спросила свекровь, подходя ближе.
– Платье. Себе сшила.
Она быстро пощупала ткань.
– Наташа, тебе сколько лет?
Я не ответила.
– Тебе пятьдесят два, – сказала Анна Ивановна. – А платье как для тридцатилетней. Горошек этот, пояс… Ты бы что-нибудь посолиднее выбрала.
– Мне нравится, – сказала я.
– Нравится ей. – Она вздохнула, как если бы я была несовершеннолетней и собралась на дискотеку. – На юбилей придут люди. Тебе будет неудобно.
– Мне не будет неудобно.
– Ну, смотри. – Она пожала плечами и пошла к двери. – Я тебя предупредила.
Дверь за ней закрылась. Я постояла в коридоре, потом вернулась к манекену. Платье висело ровно, как я его и оставила. Я провела ладонью по ткани. Мягкая, хлопковая, прохладная.
Сергей пришёл с работы в семь. Он работал мастером в городской службе водоканала – принимал заявки, разбирался с протечками, иногда сам выезжал на вызовы. Работа хлопотная, но он привык.
– Мама приходила? – спросил он, разуваясь.
– Приходила. Капусту принесла.
– А, ну хорошо.
Он прошёл на кухню, включил чайник. Я стояла в дверях, смотрела, как он достаёт кружку, потом вторую.
– Она видела платье, – сказала я.
– Какое платье?
– Которое я на юбилей сшила.
– И что?
– Сказала, что слишком молодое для меня.
Сергей заварил чай, налил в кружки, поставил чайник обратно на подставку. Помолчал.
– Ну, мама у нас такая. Ей не угодишь.
– Я не пытаюсь угодить. Я просто хочу надеть то, что мне нравится.
– Наташ, ну надень что-нибудь другое. Есть же у тебя платья. Зачем с ней спорить?
Я посмотрела на него. Он стоял у стола, держал кружку обеими руками, смотрел в сторону.
– Я не спорю, – сказала я. – Я просто спрашиваю: почему я должна надевать что-то другое?
– Не должна. Просто… – Он замолчал, потом махнул рукой. – Делай как хочешь.
Я взяла свою кружку и ушла в комнату. Вечером я достала платье с манекена, приложила к себе перед зеркалом. Синий цвет шёл к моим глазам – серо-голубым, как у отца. Горошек был мелкий, почти незаметный издалека. Пояс я сделала мягкий, не тугой – чтобы можно было сидеть за столом и не думать о том, как выглядит живот.
Я не считала себя старой. Но и молодой не считала. Я просто жила – работа, дом, Сергей, иногда дочь приезжала с внуком. Я не задумывалась о возрасте, пока кто-нибудь не напоминал. Анна Ивановна напоминала часто – без желания задеть, а потому что для неё возраст был важен. Она сама в свои семьдесят пять выглядела строго и аккуратно: короткая стрижка, тёмные платья. Никогда не носила ничего яркого. Говорила: ‘В моём возрасте это несолидно’.
Я не возражала. Но и не соглашалась.
Я работала в ателье на первом этаже жилого дома. Небольшое помещение – два стола, три швейные машины, манекены, стеллаж с тканями. Хозяйка, Римма, принимала заказы, я шила. В основном – ремонт одежды: укоротить брюки, заменить молнию, подшить юбку. Иногда – пошив: платья, блузки, костюмы.
Я шила платье вечерами, после работы, на кухне. Раскладывала ткань на столе, кроила, смётывала. Сергей в это время смотрел телевизор или сидел с планшетом. Иногда заглядывал:
– Ты долго ещё?
– Скоро.
Он уходил. Я оставалась с тканью, с булавками, с утюгом. Мне нравилось это время – когда никто не мешает, когда руки делают своё, а голова отдыхает.
Кроила долго, потому что хотела, чтобы село идеально. Переделала выкройку три раза: первый раз получилось широко в талии, второй – узко в груди, третий – вроде нормально.
В понедельник я принесла платье в ателье – показать Римме. Она посмотрела, покрутила на манекене:
– Хорошо сидит. Сама кроила?
– Сама.
– Молодец. Только пояс бы чуть выше поднять. Сантиметра на два.
Я поправила. Римма отошла, посмотрела издалека:
– Ну вот. Теперь вообще отлично.
В ателье зашла женщина – постоянная клиентка, принесла брюки подшить. Увидела платье на манекене:
– Ой, какое хорошенькое. Это на заказ?
– Это моё, – сказала я. – Себе шила.
– Себе? – Она удивилась. – Я думала, на продажу. Такое молодёжное.
Я не стала спрашивать, что она имела в виду. Просто кивнула и взяла её брюки.
Юбилей был в субботу. Анна Ивановна встречала гостей в своей квартире – двушке на четвёртом этаже, где она жила одна. Квартира была приватизирована ещё в девяностые, на неё и на её мужа в равных долях. После смерти мужа его долю поделили между Анной Ивановной и Сергеем, но Сергей отказался от своей части в пользу матери – не хотел лишних разговоров. Я тогда не возражала: это было его решение, его семья.
Гостей собралось человек двенадцать. Сестра Анны Ивановны с мужем, племянники с жёнами, соседка по подъезду, с которой они дружили лет тридцать. Сергей накрывал на стол, я помогала на кухне.
Я надела то самое платье. Утром, когда я крутилась перед зеркалом, Сергей сказал: ‘Ну вот, опять ты’. Я не ответила. Надела туфли на низком каблуке – ноги к вечеру устают, – взяла сумку и вышла.
Когда мы пришли, Анна Ивановна открыла нам дверь. Она была в тёмно-бордовом платье с длинным рукавом, с брошью у воротника. Посмотрела на меня – быстро, с головы до ног – и отступила в сторону.
– Проходите, – сказала она. – Стол уже почти готов.
Мы разулись и прошли в комнату. Ни слова о платье. Я поздоровалась с гостями. Тётя Валя, сестра Анны Ивановны, сидела на диване с чашкой в руках. Увидев меня, она улыбнулась:
– Наташа, какая ты нарядная. Это ты сама сшила?
– Сама.
– Красивое. Цвет хороший.
Я поблагодарила. Села рядом с Сергеем. Анна Ивановна ходила по комнате, поправляла салфетки, что-то говорила соседке. На меня не смотрела.
Кристина приехала с мужем и сыном. Увидела меня и сразу сказала:
– Мам, какое платье! Ты сама сшила?
– Сама.
– Класс. Мне такое же сделай.
– Тебе?
– Ну да. Я тоже хочу.
Я засмеялась. Артём дёргал её за рукав:
– Мам, можно пирожное?
– Можно, только одно.
Я вышла на кухню за солью – Анна Ивановна сказала, что забыла посолить. В коридоре было темно. Из комнаты доносились голоса. Я услышала голос свекрови:
– …в этом возрасте уже надо понимать. Горошек, пояс. Как девчонка, честное слово.
– Ну, Аня, – ответил голос тёти Вали. – Что ты привязалась? Молодая ещё. Пусть носит.
– Я не привязываюсь. Я просто говорю: люди смотрят. А что люди подумают?
– Люди пусть о себе думают.
Я постояла секунду, потом взяла на кухне соль и вернулась в комнату. Анна Ивановна обернулась:
– Нашла?
– Нашла.
Я поставила соль на стол. Села на своё место. Сергей что-то рассказывал соседу про работу – про то, как они на прошлой неделе чинили трубу в подвале, и вода хлестала так, что пришлось вызывать вторую бригаду.
Я смотрела на Анну Ивановну. Она сидела во главе стола, спину держала прямо, улыбалась. Ей было семьдесят пять. Она всю жизнь проработала в школе – учителем русского языка и литературы. Тридцать восемь лет. Я знала это от Сергея.
За столом тётя Валя спросила:
– Наташа, а ты где работаешь?
– В ателье. Шью.
– О, это хорошо. А то сейчас всё готовое покупают. А ты, значит, сама.
– Сама.
– И платье сама?
– Сама.
– Молодец. Я вот не умею. Всё в магазине беру.
Соседка, сидевшая напротив, сказала:
– А я в молодости шила. Потом бросила. Времени не стало.
– А сейчас? – спросила я.
– Сейчас уже не шью. Другие заботы.
Анна Ивановна слушала, не вмешивалась. Потом сказала:
– Наташа у нас мастерица. Она и Сергею рубашки шьёт.
– Правда? – удивилась тётя Валя.
– Правда, – сказал Сергей. – У меня все рубашки от неё.
– Ну надо же.
Я не стала уточнять, что рубашки я шила давно, лет пять назад. Сейчас в основном ремонт. Но пусть будет.
После второго поздравления Анна Ивановна встала и вышла на кухню – проверить, как там горячее. Я вызвалась помочь. На кухне было жарко.
– Анна Ивановна, может, я нарежу хлеб?
– Нарежь.
Я взяла нож, стала резать батон. Свекровь стояла у окна, смотрела во двор.
– Наташа, – сказала она.
– Да?
– Ты не обижайся на меня. Я не хочу тебя задеть.
– Я не обижаюсь.
– Я говорю, потому что… – Она помолчала. – В моё время так не носили. Нас учили: если тебе за пятьдесят, ты должна выглядеть соответственно. Чтобы никто не сказал ничего лишнего.
– А если скажет?
– А зачем? – Она обернулась. – Зачем давать повод?
Я положила нож. Посмотрела на неё.
– Анна Ивановна, а вам самой нравится ваше платье?
Она опешила.
– При чём тут это?
– Просто интересно. Вот это, бордовое. Оно вам нравится?
Она посмотрела на своё платье – длинное, строгое, с брошью.
– Мне… – Она замолчала. – Я не думала об этом. Оно удобное. И выглядит прилично.
– А если бы вам было неважно, что скажут люди? Что бы вы надели?
Она долго смотрела на меня. Потом отвернулась к окну.
– Я не знаю, – сказала тихо. – Я уже и не помню.
Мы вернулись в комнату. Гости шумели, кто-то рассказывал анекдот, кто-то смеялся. Тётя Валя подозвала меня:
– Наташа, иди сюда. Я тебе покажу фотографии.
Она достала альбом – толстый, в клеёнчатой обложке, с пожелтевшими страницами. На фотографиях была Анна Ивановна – молодая, лет тридцати. В платье с коротким рукавом, в горошек. Стоит у дерева, улыбается.
– Это мы в Сочи ездили, – сказала тётя Валя. – В семьдесят восьмом, кажется. Аня тогда сама это платье сшила. Из ситца. Красивое было.
Я смотрела на фотографию. Платье было почти такое же, как моё. Только воротник другой – круглый, с вырезом.
– Она его долго носила, – продолжала тётя Валя. – Потом перестала. Свекровь её сказала: ‘Аня, тебе не идёт. Слишком молодо’. И всё. Аня больше его не надевала.
Я вернула альбом. Посмотрела на Анну Ивановну – она сидела за столом, пила чай, что-то говорила соседке. Спокойная, прямая.
Юбилей закончился в десять. Гости разошлись, мы остались помочь убрать. Анна Ивановна мыла посуду, я вытирала. Сергей выносил мусор.
– Наташа, – сказала свекровь, не оборачиваясь.
– Да?
– Платье у тебя красивое.
Я остановилась с тарелкой в руках.
– Правда?
– Правда. Я сначала подумала – молодо. А потом смотрю: тебе идёт. Ты в нём как… – Она замолчала, подыскивая слово. – Как своё носишь. Не чужое.
Я не знала, что сказать.
– Спасибо, – сказала я.
Она кивнула и продолжила мыть посуду. Больше мы к этому разговору не возвращались.
Домой мы шли пешком. Сергей молчал, потом сказал:
– Мама сегодня добрая какая-то.
– Да, – сказала я.
– Ты ей, что ли, что-то сказала?
– Ничего. Просто поговорили.
Он не переспросил. Мы шли по улице, мимо закрытых магазинов, мимо остановки, где стояли несколько человек. Я думала о фотографии – о молодой Анне Ивановне в платье с горошком. О том, как она стояла у дерева и улыбалась. О том, что она больше никогда его не надела.
Я не знаю, что она чувствовала тогда. Может, ничего. Может, просто послушалась. Может, решила, что так будет правильно. Я не спрашивала. И она не рассказывала.
Дома я сняла платье, повесила его на плечики. Посмотрела на него ещё раз – синее, в горошек, с мягким поясом. Завтра воскресенье, выходной. Платье будет висеть в шкафу до следующего случая. Или до следующего лета.
Я не знаю, наденет ли его Кристина. Если сошьёт себе такое же, будет ли носить. Или тоже уберёт в шкаф, потому что кто-то скажет: ‘Слишком молодо’.
Свадьбы еще не было, а будущая свекровь уже делила мою квратиру