После смерти мужа Нина узнала, что свёкор переписал документы на дом. Он был уверен, что невестка уйдёт тихо. Но Нина тихо делала совсем другое.
Нина стояла у раковины и считала капли. Кран подтекал давно, с весны, но руки не доходили вызвать сантехника. Муж обещал починить сам.
Муж теперь ничего не мог починить.
Три недели назад Костю похоронили. Инсульт на работе, прямо в цеху, между обеденным перерывом и концом смены. Ему было тридцать восемь. Нине тридцать пять. Дочке Полине семь.
Капля упала в раковину. Нина закрыла кран плотнее, но он всё равно подтекал. Она вытерла руки полотенцем, которое пахло хозяйственным мылом и чем-то кислым, и села за стол.
На столе лежали документы на дом.
Дом стоял на улице Садовой, третий от поворота. Бревенчатый, с голубыми наличниками, которые Костя перекрасил два года назад. Крыша шиферная, местами позеленевшая. Участок двенадцать соток: яблони, теплица, сарай с инструментами.
Дом принадлежал Костиному отцу, Геннадию Павловичу. Так было с самого начала. Когда Костя женился на Нине, отец сказал: живите, места хватит. Они и жили. Девять лет. Нина белила потолки, меняла обои, высаживала смородину вдоль забора. Костя перестелил полы в двух комнатах и поставил новую дверь в баню.
Геннадий Павлович жил в городской квартире с тех пор, как похоронил жену. В дом приезжал редко, в основном летом, покосить траву и посидеть на крыльце с папиросой. Нину он не то чтобы не любил. Он её не замечал.
А потом Костя умер, и свёкор приехал на четвёртый день после похорон.
Он вошёл без стука. Нина мыла пол в прихожей, и первое, что она увидела, были его ботинки. Тяжёлые, рыжие от глины. Он не разулся.
— Нина, разговор есть.
Она выжала тряпку, повесила на ведро и выпрямилась. Спина болела третий день подряд, где-то между лопаток, как будто кто-то давил ладонью и не отпускал.
— Проходите, Геннадий Павлович.
Он прошёл на кухню, сел на стул, который обычно занимал Костя. Нина заметила это, но ничего не сказала. Поставила чайник.
— Не надо чаю. Сядь.
Она села напротив. Пальцы легли на клеёнку. Клеёнка была в мелкий цветочек, жёлтый по зелёному. Нина помнила, как выбирала её на рынке: Костя сказал, бери любую, а она стояла минут двадцать, трогала каждую.
— Дом мой, ты знаешь, — Геннадий Павлович достал из внутреннего кармана куртки сложенные бумаги и положил на стол. — Вот свидетельство. Вот выписка. Всё на мне. Костя тут был прописан, но собственности у него не было.
Нина смотрела на бумаги. Буквы расплывались, но не от слёз. От усталости. Она не плакала с похорон. Слёзы кончились где-то между поминками и вторым днём без сна.
— Я к чему. Тебе надо думать, как жить дальше. У тебя мать в Калуге. Езжай к ней. Полинку заберёшь. А я дом продам. Мне квартира нужна поближе к поликлинике, ноги уже не те.
Чайник на плите начал шуметь. Нина смотрела на пар, который поднимался тонкой струйкой и таял у потолка.
— Геннадий Павлович, мы тут девять лет живём.
— Жили. С Костей. Кости нет. Дом мой. Я тебе месяц даю, чтобы собраться.
Он сказал это так, как говорят о расписании автобусов. Спокойно. Буднично. Подвинул бумаги к ней, чтобы она посмотрела.
Нина посмотрела. Всё было правильно: собственник Лыков Геннадий Павлович, год постройки, кадастровый номер. Костиного имени нигде не было.
— Твоя доля теперь моя, — он сказал это и встал. Как будто всё решено. Как будто не было девяти лет, смородины, перестеленных полов, Полинкиной комнаты с обоями в зайцах.
Нина сжала край клеёнки. Потом разжала. Медленно, палец за пальцем.
— Я подумаю.
— Нечего тут думать. Месяц.
Он ушёл. Не попрощался. Ботинки оставили рыжие следы на вымытом полу.
Полина вернулась из школы в половине второго. Бросила рюкзак у порога, забежала на кухню.
— Мам, а что на обед?
— Суп.
— Опять?
— Опять.
Полина села на своё место, подтянула тарелку. Она ела шумно, дула на ложку, хотя суп уже остыл. Нина смотрела на дочку и думала: у неё Костины глаза. Серые, чуть раскосые, с длинными ресницами. И привычка тоже его: наклонять голову влево, когда слушает.
— Мам, а дедушка приходил?
— Приходил.
— Зачем?
— По делам.
Полина кивнула и доела суп. Про деда она больше не спросила. Они не были близки. Геннадий Павлович дарил ей на день рождения деньги в конверте и не помнил, в каком она классе.
Нина убрала тарелки, вымыла их и поставила сушиться. Потом села на табуретку у окна и набрала номер.
Елена Сергеевна, мать Нины, взяла трубку на пятом гудке.
— Нинок, ты как?
— Нормально.
— Ела сегодня?
— Ела.
Пауза. Нина слышала, как мать переставляет что-то на столе. Звякнула ложка о блюдце.
— Мам, свёкор приезжал. Говорит, дом его. Документы показал. Всё на нём. Даёт месяц на сборы.
Мать молчала секунд десять. Нина считала.
— А Костя разве ничего не оформил?
— Нет. Мы говорили об этом. Он всё откладывал. Говорил, успеем, батя всё равно тут не живёт.
— Боже мой.
— Мам, не начинай.
— Я не начинаю. Я думаю. Тебе нужен юрист.
— У меня нет денег на юриста.
— Я найду. У Верки подруга адвокат. Или была адвокатом. Я узнаю.
Нина прижала телефон к уху плотнее. За окном ветер раскачивал яблоню, ту самую, которую они с Костей посадили в первый год. Яблоня уже плодоносила, мелкие кислые яблоки, из которых Нина варила компот.
— Мам, он сказал: твоя доля теперь моя. Как будто я тут квартирантка.
— Ты не квартирантка. Ты мать его внучки. И ты девять лет вкладывалась в этот дом.
— Вкладывалась. Но бумаг нет.
— Бумаги не всё решают. Позвони мне завтра.
Ночью Нина не спала. Лежала на своей половине кровати и смотрела на Костину подушку. Подушка пахла им. Или ей казалось. Она не стирала наволочку с тех пор.
В голове крутилось одно и то же: девять лет, девять лет, девять лет. Как она приехала сюда двадцатишестилетняя, с одним чемоданом и свадебным платьем, которое потом висело в шкафу и желтело по краям. Как красила стены в спальне, а Костя держал стремянку и рассказывал про свою первую работу на стройке. Как рожала Полину в районной больнице, а Костя сидел в коридоре и грыз колпачок от ручки так, что медсестра сделала ему замечание.
И ни одной бумажки.
Она повернулась на бок. За стенкой Полина кашлянула во сне. Батарея под окном тихо щёлкала, остывая. Нина закрыла глаза и стала думать.
Не плакать. Думать.
Через два дня позвонила мать.
— Нинок, я нашла. Зовут Тамара Викторовна. Она в Туле, но консультирует по телефону. Первая консультация бесплатно, представляешь? Верка договорилась.
— Спасибо, мам.
— Запиши номер.
Нина записала на обрывке газеты, которая лежала у телефона. Газета была за прошлую пятницу, с кроссвордом, который Костя начал и не закончил. Слово по вертикали: «надежда», шесть букв. Он вписал первые три и остановился.
Она набрала Тамару Викторовну в тот же вечер, после того как уложила Полину.
Голос у Тамары Викторовны был низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой.
— Рассказывайте. Всё по порядку. Не торопитесь.
Нина рассказала. Про дом, про свёкра, про документы. Про девять лет. Про смородину и перестеленные полы и обои в зайцах.
— Так. Муж был прописан в доме?
— Да. С рождения.
— Собственности у мужа не было? Ни доли?
— Нет. Дом оформлен на свёкра.
— А вы прописаны?
— Да. И Полина тоже.
— Хорошо. Это важно. Теперь слушайте внимательно. Собственность свёкра это собственность свёкра, тут он прав. Но есть нюансы. Вы вкладывались в дом?
— Девять лет.
— Нет, я про деньги. Ремонты. Стройматериалы. Крыша, полы, окна. Есть чеки?
Нина задумалась. Чеки. Костя хранил все чеки в коробке из-под обуви на антресоли. Нина сама не раз говорила: выброси, зачем они. А он не выбрасывал. Привычка.
— Может быть. Надо посмотреть.
— Посмотрите. Каждый чек, каждая квитанция. Если вы с мужем вкладывали существенные средства в улучшение чужой собственности, это может быть основанием для компенсации. Не для доли в доме, но для денежной выплаты.
— А жить нам где?
— Выселить вас с несовершеннолетним ребёнком не так просто. Вы прописаны. У вас нет другого жилья?
— Нет.
— Тогда даже если свёкор подаст в суд на выселение, процесс займёт время. И суд будет учитывать интересы ребёнка. Но я не буду вам врать: если дом его, рано или поздно он имеет право распоряжаться своей собственностью.
Нина молчала. В трубке было слышно, как Тамара Викторовна пьёт воду.
— Что мне делать?
— Первое: найти чеки. Второе: не подписывать ничего. Ничего вообще. Третье: если свёкор будет давить, пусть делает это через суд. Вы не обязаны уезжать по его слову. Четвёртое: мне нужны копии всех документов на дом. Сфотографируйте и пришлите.
— Он мне документы не даст.
— Закажите выписку из ЕГРН сами. Через МФЦ или онлайн. Это открытая информация.
— Хорошо.
— И, Нина. Не бойтесь его. Он рассчитывает на то, что вы уйдёте тихо. Не уходите тихо.
Нина полезла на антресоли в тот же вечер. Коробка стояла за чемоданом, запылённая, с надписью «Salamander» на крышке. Внутри лежали чеки, квитанции, товарные накладные. Костя складывал их аккуратно, по годам, перетянутые резинками. Нина села на пол в коридоре и стала разбирать.
Доски для пола, двадцать тысяч. Краска для наличников, три банки. Шифер на крышу, пятьдесят листов. Трубы для водопровода. Утеплитель. Окно пластиковое в кухню. Дверь банная.
Она считала на калькуляторе в телефоне. Пальцы подрагивали, но она не останавливалась. К полуночи набралось четыреста семьдесят тысяч. И это только то, на что были чеки. Работу Костя делал сам, бесплатно, своими руками.
Нина прижала коробку к груди и просидела так минут пять. Потом встала, убрала коробку в шкаф, на нижнюю полку, где раньше лежали Костины рубашки. Рубашки она пока не трогала.
Геннадий Павлович позвонил через неделю.
— Ну что, собираешься?
— Нет, Геннадий Павлович.
— Чего нет?
— Я не буду собираться. Мы с Полиной тут прописаны, у нас нет другого жилья. Если хотите, чтобы мы уехали, подавайте в суд.
Пауза. Нина слышала, как он дышит. Тяжело, с присвистом. Ему шестьдесят пять, и он курил сорок лет.
— Ты чего это, умная стала?
— Я всегда была умная. Вы не замечали.
— Я тебе говорю: дом мой. Хочу продам, хочу сожгу.
— Жечь не советую. Это уголовное дело, там ребёнок прописан.
Он бросил трубку. Нина положила телефон на стол и обнаружила, что руки не дрожат. Впервые за три недели руки не дрожали.
Она заварила чай. Обычный, чёрный, из пакетика. Села у окна и пила маленькими глотками. Чай был горячий и горький, она не положила сахар, и это было правильно. Сладкого не хотелось.
На следующий день Нина пошла в МФЦ. Очередь была на сорок минут, она взяла талон и села ждать. Рядом сидела женщина лет пятидесяти с папкой документов на коленях. Женщина вздыхала через каждые две минуты.
Нина заказала выписку из ЕГРН. Девушка за стойкой спросила адрес, кадастровый номер, посмотрела в экран.
— Готово будет через три рабочих дня. Придёте или на электронную почту?
— На почту.
Нина вышла на улицу. Апрель, но холодно. Ветер пах сырой землёй и чем-то металлическим, как железнодорожные пути. Она застегнула куртку и пошла в магазин за хлебом.
В магазине она купила хлеб, молоко, пачку гречки и яблочный сок для Полины. На кассе пробило шестьсот двенадцать рублей. Нина посмотрела на чек и подумала: через два месяца кончатся деньги. Костина зарплата за последний месяц пришла, но больше ничего. Пенсия по потере кормильца на Полину, пособие. Этого не хватит.
Она убрала чек в карман. Привычка. Теперь она хранила все чеки.
Выписка пришла на почту через два дня. Нина открыла её на телефоне, увеличила, прочитала дважды. Всё совпадало: собственник один, Лыков Геннадий Павлович. Обременений нет. Площадь дома, площадь участка.
Она переслала выписку Тамаре Викторовне. Та ответила через час.
— Нина, я посмотрела. Ситуация непростая. Дом его, это факт. Но у вас есть козырь: регистрация и несовершеннолетний ребёнок. И чеки. Чеки это серьёзно. Я посчитала по вашим фотографиям: набирается на полмиллиона, и это без стоимости работ. Если мы подадим встречный иск на компенсацию неотделимых улучшений, ему будет невыгодно воевать.
— Почему?
— Потому что дом старый. Без ваших вложений он стоит значительно меньше. А с вашими вложениями, полы, окна, крыша, водопровод, стоит нормально. Если он хочет продать и получить хорошую цену, пусть учтёт, что часть этой цены заработана вами.
— А если он не захочет?
— Тогда суд. Но, Нина, суд это время. А время сейчас на вашей стороне. Вам некуда ехать, ребёнку нужна стабильность, вы прописаны. Ни один судья не выкинет мать с ребёнком на улицу за месяц.
Нина сидела на кровати, телефон прижат к уху. В комнате Полины слышалось бормотание: дочка разговаривала с куклами, распределяя роли. «Ты будешь мама, а ты будешь папа. А папа уехал далеко. Но он вернётся.»
Нина закрыла дверь и вернулась к разговору.
— Тамара Викторовна, а если он просто придёт и замки сменит?
— Это самоуправство. Статья 330 УК. Вы позвоните в полицию, и его привлекут. Он не имеет права выселять вас без решения суда, даже из своего дома, если вы там зарегистрированы.
— Поняла.
— И ещё. Вы говорили, что муж был единственным сыном?
— Да.
— Тогда Полина является наследницей Геннадия Павловича. Не сейчас, но в перспективе. Если он продаст дом и потратит деньги, это одно. Но если дом останется в его собственности до конца, ваша дочь может наследовать.
— Он может продать.
— Может. Но пока идёт спор о компенсации, мы можем наложить обеспечительные меры. Запрет на регистрационные действия. Он не сможет продать, пока суд не закончится.
Нина выдохнула. Долго, как выдыхают после задержки дыхания, когда не знаешь, сколько ещё терпеть.
— Спасибо.
— Не за что пока. Соберите все чеки, сфотографируйте и пришлите. И напишите хронологию: что делали, когда, на какие деньги. Чем подробнее, тем лучше.
Нина писала хронологию три вечера подряд. Садилась после того, как Полина засыпала, и вспоминала. Год за годом.
2017-й: переехали, побелили потолки, покрасили стены в спальне и на кухне. Купили новую плиту, старая не работала.
2018-й: родилась Полина. Костя утеплил веранду, чтобы зимой не дуло. Поставил вторую дверь.
2019-й: перестелили полы в большой комнате и в Полинкиной. Доски покупали в строительном на трассе, Костя возил на газели, которую одалживал у друга.
2020-й: крыша потекла в марте, Костя менял шифер сам, звал на помощь соседа Витю. Купили пятьдесят листов, Нина помнила точно, потому что считала, пока грузили.
2021-й: провели воду в дом. До этого носили вёдрами из колонки. Трубы, насос, фильтр. Семьдесят тысяч на материалы, Костя копал траншею две недели.
2022-й: поставили пластиковое окно на кухню. Старое рассохлось и не закрывалось. Новое обошлось в двадцать восемь тысяч с установкой.
2023-й: покрасили наличники. Костя выбрал голубой, как у бабушки в деревне. Нина посадила смородину, двенадцать кустов.
2024-й: начали копить на газовое отопление. Не успели.
Нина перечитала список и почувствовала, как горло сжимается. Не от жалости к себе. От того, что весь этот дом был ими. Каждая доска, каждый гвоздь, каждый вечер, когда Костя приходил с работы и брался за инструменты, потому что «надо, Нин, зимой задует».
Она сфотографировала записи и отправила Тамаре Викторовне.
Геннадий Павлович приехал снова через две недели. На этот раз с риелтором. Худая женщина в бежевом пальто, с папкой и телефоном, который она держала как диктофон.
— Вот дом, — Геннадий Павлович махнул рукой. — Участок двенадцать соток. Баня есть. Вода проведена.
Риелтор кивала, фотографировала. Нина вышла на крыльцо.
— Здравствуйте.
— Это невестка, — сказал свёкор. — Она тут временно.
Риелтор посмотрела на Нину, потом на свёкра. Что-то в её взгляде изменилось.
— А кто в доме прописан?
— Какая разница?
— Большая разница, Геннадий Павлович. Если в доме зарегистрированы третьи лица, это обременение. Покупатели не любят такие объекты.
— Она выпишется.
— Я не выпишусь, — Нина сказала это спокойно, без вызова. Как говорят о погоде или расписании электричек. — И дочь не выпишу.
Риелтор убрала телефон в карман.
— Геннадий Павлович, нам нужно поговорить отдельно. Есть юридические моменты.
Свёкор побагровел. Нина видела, как вены на его шее набухли, толстые, синеватые. Он повернулся к ней.
— Ты что творишь?
— Живу. В своём доме.
— В моём доме!
— Вы правы. В вашем. Но я тут прописана, и мой ребёнок тут прописан. Если хотите нас выселить, обращайтесь в суд.
Риелтор тронула свёкра за рукав. Он дёрнул руку и пошёл к машине. Риелтор развела руками, извинилась глазами и пошла следом.
Нина стояла на крыльце и смотрела, как машина выезжает со двора. Руки были холодные, хотя на улице было тепло. Она спрятала их в карманы куртки и нащупала Полинкин фантик от конфеты.
Вечером позвонила Тамара Викторовна.
— Нина, я подготовила исковое заявление. О компенсации неотделимых улучшений. Сумма: четыреста восемьдесят тысяч. Это только по чекам, без стоимости работ. Если найдём свидетелей, можно добавить.
— Свидетелей чего?
— Работ. Что ваш муж сам делал ремонт. Соседи, друзья, кто помогал.
Нина подумала про Витю. Сосед через два дома, который помогал с крышей и с траншеей для труб. И про Серёжу, Костиного друга, который давал газель.
— Есть двое. Может быть, трое.
— Отлично. Возьмите у них письменные показания. Я пришлю форму.
— А ещё, Тамара Викторовна. Он сегодня приезжал с риелтором. Хочет продавать.
— Тогда мы подаём иск завтра. И одновременно ходатайство о запрете регистрационных действий. Пока суд не решит вопрос компенсации, он не сможет оформить сделку.
— Он разозлится.
— Пусть злится. Закон на вашей стороне. Не полностью, но достаточно.
Иск подали в четверг. В пятницу Нина получила подтверждение из суда. В субботу позвонил Геннадий Павлович.
— Ты подала на меня в суд?!
— Да.
— Ты с ума сошла? Я тебя в этот дом пустил! Я!
— Вы пустили сына. А сын привёл семью. И эта семья девять лет вкладывалась в ваш дом. Полы, крыша, водопровод, окна. У меня есть чеки на каждый гвоздь.
Молчание. Она слышала его дыхание. Хриплое. Тяжёлое.
— И что ты хочешь?
— Компенсацию. Или договоримся. Мне не нужен весь дом. Мне нужно жильё для дочери.
— А мне нужно продать дом! У меня пенсия двадцать три тысячи. Мне нужны деньги на лечение!
— Я понимаю. Но я не могу уехать в никуда с ребёнком. Давайте найдём решение.
— Какое решение? Ты мне руки выкручиваешь!
— Нет. Я защищаю Полину.
Он бросил трубку. Нина поставила телефон на стол, посмотрела в окно. Яблоня раскачивалась на ветру. Первые листья, ещё светлые, почти жёлтые. Через месяц зацветёт.
Суд был назначен на июнь. А пока Нина жила.
Она устроилась на работу в пекарню через две улицы. Утренняя смена: с шести до двух. Полину отводила соседка, та самая, которая вздыхала в МФЦ. Оказалось, что соседку зовут Галина Фёдоровна, ей пятьдесят два, и у неё тоже когда-то свёкор отбирал квартиру.
— Выстояла? — спросила Нина.
— Выстояла. Три года судилась. Потеряла нервы, но квартиру отстояла.
Галина Фёдоровна носила Полинку в школу и забирала. Денег не брала, говорила: мне не трудно, я всё равно мимо хожу.
В пекарне Нина месила тесто, формовала булки и следила за печью. Руки пахли дрожжами и мукой. Этот запах она приносила домой, и Полина каждый раз нюхала её ладони и смеялась.
— Мам, ты пахнешь как пирожок!
— Я и есть пирожок.
— Мам!
Вечерами Нина разбирала бумаги. Тамара Викторовна прислала список того, что нужно для суда. Чеки. Фотографии ремонтов (Нина нашла на старом телефоне снимки, которые Костя делал в процессе). Показания свидетелей.
Витя, сосед, написал показания от руки, крупным неровным почерком. «Помогал Константину Лыкову перекрывать крышу в мае 2020 года. Шифер покупали на строительной базе, возили на моей тележке и на газели Серёги Воронина.»
Серёжа тоже написал. И добавил от себя: «Костя всё делал сам. Отец его ни разу не помог. Даже не приезжал. Я это знаю точно, потому что был там каждые выходные.»
Нина читала и чувствовала, как что-то тёплое поднимается откуда-то из живота, через грудь, к горлу. Не слёзы. Что-то другое. Благодарность, может быть. Или просто понимание, что она не одна.
В мае Геннадий Павлович пришёл без предупреждения. Нина была на работе. Полина в школе. Он попытался сменить замок на входной двери.
Галина Фёдоровна увидела из окна и вышла.
— Геннадий Павлович, вы что делаете?
— Не ваше дело.
— Моё. Я свидетель. И я сейчас звоню в полицию.
Он посмотрел на неё. На отвёртку в своей руке. На дверь. Потом убрал отвёртку в карман и ушёл. Молча.
Галина Фёдоровна позвонила Нине.
— Нинка, твой свёкор замок менял. Я его шуганула.
— Спасибо, Галина Фёдоровна.
— Не за что. Но ты напиши заявление в полицию. На всякий случай. Пусть будет.
Нина написала. Участковый пришёл, записал, кивнул.
— Если повторится, звоните сразу. Без решения суда он не имеет права ограничивать вам доступ в жилое помещение, где вы зарегистрированы.
Июнь пришёл жарким и сухим. Яблоня зацвела, как Нина и ожидала: белые цветы с розовыми прожилками, запах сладковатый, липкий, слышный даже через закрытое окно. Полина закончила первый класс с одной четвёркой. По русскому. Нина повесила грамоту на холодильник магнитом в форме кота.
Суд был назначен на семнадцатое.
Накануне Нина достала из шкафа единственный приличный жакет. Тёмно-синий, Костя подарил на годовщину. Она надела его, посмотрела в зеркало. Жакет сидел хорошо. Она похудела за эти месяцы, скулы обозначились резче, под глазами тени. Но спина была прямая.
— Мам, ты красивая, — сказала Полина утром.
— Спасибо, зай.
— Ты на работу?
— Нет. По делам.
— Опять по делам.
— Опять.
Зал суда пах пылью и старым деревом. Нина села на скамью, папка с документами на коленях. Тамара Викторовна приехала из Тулы, сидела рядом, перебирала бумаги. На ней был серый костюм и очки в тонкой оправе.
Геннадий Павлович сидел через проход. С ним был адвокат, молодой мужчина с портфелем и галстуком, который постоянно поправлял.
Судья, женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой, открыла заседание.
Нина почти не слушала юридические формулировки. Она слышала отдельные слова: «неотделимые улучшения», «добросовестность», «несовершеннолетний ребёнок», «регистрация по месту жительства».
Тамара Викторовна говорила чётко. Называла суммы, показывала чеки, зачитывала показания свидетелей. Адвокат свёкра возражал: мол, ремонт делался с согласия собственника, это подарок, а не инвестиция.
— Подарок на полмиллиона? — спросила Тамара Викторовна. — Девять лет подряд? Без письменного отказа от компенсации?
Адвокат покраснел и стал листать бумаги.
Судья задала вопрос Геннадию Павловичу.
— Скажите, вы знали, что ваш сын и его супруга проводили ремонтные работы?
— Знал.
— Вы оплачивали материалы или работы?
— Нет. Это их решение было.
— Вы возражали?
— Нет. Пусть делают, дом лучше становится.
— То есть вы фактически допускали улучшение своей собственности за счёт других лиц, не намереваясь компенсировать затраты?
Молчание. Геннадий Павлович смотрел на свои руки. Руки были большие, с толстыми пальцами, пятна на тыльной стороне.
— Я думал, мы семья.
— Семья, — повторила судья. — Хорошо.
Решение вынесли через две недели. Суд признал право Нины на компенсацию неотделимых улучшений в размере четырёхсот двадцати тысяч рублей. Запрет на регистрационные действия с домом сохранялся до выплаты компенсации.
Тамара Викторовна позвонила и сказала:
— Это хороший результат. Не максимальный, но хороший. Теперь он не может продать дом, пока не заплатит вам. А заплатить ему нечем.
— И что будет?
— Он придёт договариваться. Подождите.
Он пришёл через неделю. Без звонка, но на этот раз разулся в прихожей. Нина заметила это и ничего не сказала.
Сел на кухне. Молчал минуту, может две. Нина поставила чайник. На этот раз он не сказал «не надо».
— Нина.
— Да.
— Я не могу заплатить четыреста двадцать тысяч. У меня нет таких денег.
— Я знаю.
— Тогда зачем ты это затеяла?
Она налила чай. Поставила перед ним кружку. Не Костину. Другую, белую, с трещиной по ободку.
— Затем, что мне и Полине нужно жильё. Я не прошу весь дом. Я прошу часть.
— Какую часть?
— Давайте так. Вы оформляете на Полину одну треть. Мою компенсацию мы закрываем. Остальные две трети ваши. Продавайте свою долю, если хотите. Или живите. Мне всё равно.
Он смотрел на чай. Пар поднимался и таял. За окном слышалось, как ветер шелестит листьями яблони.
— Одну треть.
— Да.
— На Полинку.
— Да.
Он поднял кружку, отхлебнул. Поморщился. Чай был горячий.
— Костя тоже так делал. Наливал кипяток и сразу пил. Обжигался каждый раз.
Нина ничего не сказала. Сжала губы и посмотрела в окно.
— Ладно. Одну треть. Но я хочу, чтобы ты знала: я не жадный. Я просто старый и больной, и мне нужны деньги на лечение.
— Я знаю.
— И Костя. Костя был. Он был хороший. Я ему мало говорил. Теперь поздно.
Он допил чай и встал. У двери обернулся.
— Скажи Полинке, что дед заходил.
— Скажу.
Оформление заняло два месяца. Нотариус, документы, Росреестр. Тамара Викторовна вела всё дистанционно, приехала только на подписание. Геннадий Павлович подписал дарственную на треть дома в пользу Полины. Нина отозвала иск о компенсации.
В сентябре свёкор продал свои две трети дома Витькиному сыну, который недавно женился и искал жильё. Продал недорого, но и этого ему хватило на лечение и комнату в пансионате для пожилых в тридцати километрах от города.
Нина и Полина остались в доме. Теперь у них был сосед-совладелец, парень двадцати четырёх лет, тихий, работящий, который первым делом предложил скинуться на новый забор.
Октябрь. Нина стоит у раковины. Кран больше не подтекает: Витькин сын починил, заодно поменял прокладку. На столе тарелки после ужина. Полина делает уроки в своей комнате, за стеной слышен стук карандаша.
Нина моет тарелки и смотрит в окно. Яблоня уже облетела, голые ветки чернеют на фоне серого неба. Но корни крепкие. Весной зацветёт снова.
На холодильнике грамота Полины и фотография. Костя, Нина и Полина, лето, крыльцо. Костя смеётся, Полина сидит у него на плечах, Нина стоит рядом и щурится от солнца.
Нина вытирает руки полотенцем. То же полотенце, тот же запах хозяйственного мыла. Но что-то изменилось. Она не сразу понимает что.
Потом понимает.
Руки не дрожат.
— Не смей садиться за наш стол, я не потерплю тебя в доме! — выкрикнула свекровь, когда я пришла на день рождения свекра