Галина случайно заметила мужа в кафе с незнакомкой. Вместо скандала она приняла решение, которое перевернуло их жизнь. Но правда оказалась совсем не такой, какой она её себе нарисовала.
Галина увидела их через витрину. Он сидел напротив женщины в тёмно-зелёном платье и смеялся так, как давно не смеялся дома.
Она остановилась прямо посреди тротуара. Кто-то задел её плечом, буркнул что-то, прошёл мимо. А она стояла и смотрела, как Вадим наклоняется через стол, что-то говорит этой женщине, и та запрокидывает голову.
Пальцы сжали ручку пакета так, что пластик впился в ладонь.
В пакете лежали два кило яблок, пачка гречки и сметана. Она шла из «Пятёрочки», потому что Вадим попросил утром: «Свари что-нибудь нормальное, а? Надоели полуфабрикаты». Она и пошла. После смены, с гудящими ногами, через три квартала, потому что в ближнем магазине сметана была дороже на двадцать рублей.
А он сидел в кафе «Веранда» на Комсомольской. И смеялся.
Галина развернулась и пошла домой. Не побежала, не заплакала. Шла ровно, считая трещины на асфальте. Их было много. Она насчитала семнадцать до поворота во двор.
Дома было тихо. Сын Лёша сидел в своей комнате, в наушниках, уткнувшись в ноутбук. Четырнадцать лет, рост метр семьдесят два, худые запястья, вечно торчащая прядь на макушке. Он не услышал, как она вошла.
Галина поставила пакет на пол в прихожей. Разулась. Прошла на кухню, включила чайник и села за стол, положив руки перед собой. Правая ладонь была красной от ручки пакета. Она смотрела на эту полосу и думала о том, что линия похожа на шрам.
Чайник зашумел. Потом щёлкнул. Она не встала.
Вадим пришёл через полтора часа. Весёлый, пахнущий кофе и чем-то сладковатым, чего она раньше не замечала. Может, раньше не принюхивалась.
— Привет. Ты чего в темноте сидишь?
Она не включила свет. Только сейчас поняла.
— Задумалась.
— Ужин есть?
— Яблоки в пакете. В прихожей.
Он хмыкнул, прошёл мимо неё к холодильнику, достал колбасу, хлеб. Нарезал бутерброды. Один протянул ей.
— На.
— Спасибо.
Она взяла бутерброд и положила на стол. Есть не хотелось. Во рту стоял привкус металла, как будто она прикусила щёку.
Вадим жевал, листал телефон. Экран отражался в его очках, и Галина видела мелькание чатов, но не могла разобрать имён. Он сидел в полуметре от неё и был далеко.
— Как на работе? — спросила она.
— Нормально. Совещание затянулось.
Совещание. Она кивнула. Ложь лежала между ними на столе, как третий бутерброд, который никто не возьмёт.
Ночью Галина не спала. Лежала на боку, лицом к стене, и слушала, как Вадим дышит. Ровно, глубоко. Спит. Без угрызений совести, без тревоги, без единой мысли о том, что жена могла его увидеть.
А может, ей показалось. Может, это коллега. Может, деловая встреча. Люди же смеются на деловых встречах. Бывает.
Но запах. Сладковатый, цветочный, не её. У Галины духи кончились в марте, и она не покупала новые, потому что стиральный порошок подорожал, и пришлось выбирать. Она выбрала порошок.
В три часа ночи она встала, прошла на кухню и достала его куртку с вешалки. Проверила карманы. Ничего. Чисто. Даже чеков нет.
Это было хуже, чем если бы нашла. Человек, которому нечего скрывать, не чистит карманы.
Она повесила куртку обратно. Расправила плечи, как делала это перед зеркалом на работе, когда начальница опять выговаривала за чужие ошибки. Привычка держать спину, даже когда хочется согнуться.
Утром она сварила кашу. Овсяную, как Лёша любит, с бананом и корицей. Вадиму нарезала бутерброды с сыром. Всё как обычно. Ни одна мышца не дрогнула.
Вадим поцеловал её в макушку перед уходом. Губы были сухие и быстрые.
— Вечером задержусь, проект горит.
— Хорошо.
Дверь закрылась. Галина стояла в коридоре и смотрела на его ботинки у порога. Левый стоял криво, носком к стене. Она наклонилась и поправила.
Потом выпрямилась и подумала: зачем?
На работе она сидела за своим столом в бухгалтерии и смотрела в монитор. Цифры плыли перед глазами. Рядом Зоя Павловна, пятьдесят шесть лет, крупная, с короткой стрижкой и привычкой стучать ногтем по столу, когда думала, готовила квартальный отчёт.
— Галь, у тебя тридцать вторая строка не бьётся. Проверь контрагента.
— Угу.
Зоя Павловна посмотрела на неё поверх очков.
— Ты чего зелёная такая?
— Не выспалась.
— А. Ну бывает.
Галина поправила тридцать вторую строку. Руки работали сами. Голова была в другом месте: в кафе на Комсомольской, за столиком у окна, где Вадим наклонялся к женщине в зелёном платье.
Она открыла браузер. Набрала название кафе. На сайте были фотографии интерьера: деревянные столы, свечи в стеклянных банках, меню на крафтовой бумаге. Средний чек: восемьсот рублей. Вадим никогда не водил её в кафе со средним чеком восемьсот рублей. Они ходили в «Блинную» у метро, где блины стоили по сто двадцать.
В обеденный перерыв она позвонила подруге. Рита взяла трубку после четвёртого гудка.
— Алло, Галь, я на пробежке, давай быстро.
Рита бегала каждый день. Сорок один год, ни грамма лишнего, короткие чёрные волосы, родинка под левым глазом. Развелась пять лет назад и с тех пор говорила, что мужчины годятся только для переноски мебели.
— Рит, я вчера видела Вадима с женщиной.
— Где?
— В кафе. На Комсомольской.
— Так. И что?
— Ничего. Я ушла.
Пауза. Слышно было, как Рита тяжело дышит, замедляя шаг.
— Ты с ним поговорила?
— Нет.
— Галь.
— Что?
— Поговори.
— И что я скажу? «Привет, я видела тебя с другой, объясни»? А он скажет «коллега» или «знакомая», и я буду стоять как дура.
— Значит, будешь молчать и додумывать. Это хуже.
Галина провела пальцем по краю стола. Лак на указательном отслоился.
— Я не буду молчать. Я кое-что придумала.
— Ой. Что?
— Потом расскажу.
Она положила трубку. Рита перезвонила через минуту. Галина не ответила.
План был простой. Даже не план, скорее решение, которое пришло ночью, когда она лежала лицом к стене и считала вдохи мужа.
Она не станет устраивать сцену. Не станет проверять его телефон. Не станет плакать, обвинять, умолять. Всё это она видела у сестры Тамары, когда та узнала про мужа Олега. Тамара кричала, билась в истерике, а Олег сидел на табуретке и ждал, пока она устанет. Через неделю они помирились. Через месяц он опять.
Галина сделает по-другому.
Она начнёт жить для себя. Тихо, без объявлений, без деклараций. Просто перестанет быть удобной.
В среду она не приготовила ужин. Вадим пришёл в восемь, заглянул на кухню.
— А поесть?
— В холодильнике есть сосиски.
— А нормальное?
— Я устала.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Она выдержала. Он ушёл варить сосиски. Из кухни доносилось бряцанье кастрюли и его бормотание. Она сидела в комнате с книгой и не перевернула ни одной страницы.
В четверг она записалась на курсы кройки и шитья. В детстве бабушка учила её строчить на «Подольске», и эти воспоминания были единственными, от которых внутри теплело. Запах машинного масла, стрёкот иглы, бабушкины пальцы с напёрстком.
Курсы стоили три тысячи в месяц. Она заплатила из заначки, которую собирала на новые шторы.
— Куда ты по вечерам? — спросил Вадим в пятницу.
— На курсы.
— Какие курсы?
— Шитья.
Он хмыкнул.
— Шитья. Серьёзно?
— Серьёзно.
— А ужин?
— Лёша умеет разогревать.
Вадим открыл рот и закрыл. Что-то мелькнуло в его глазах. Не злость, нет. Растерянность. Как у человека, который привык, что стул стоит на определённом месте, а стул вдруг сдвинули.
На курсах было шесть женщин и один мужчина. Мужчину звали Борис, ему было за шестьдесят, он шил жене платья на каждый праздник уже тридцать лет. Руки у него были большие, с короткими пальцами, но строчка выходила ровная, как по линейке.
Галина села за крайнюю машинку. Ткань под руками была хлопковая, прохладная, с мелким синим рисунком. Она положила ладони на стол и почувствовала, как что-то отпускает. Не сразу. Медленно, как воду из ванны спускают.
Преподавательница Инна, сорок пять, с длинной рыжей косой и привычкой начинать каждое объяснение словом «смотрите», показывала, как закладывать вытачку.
— Смотрите, ткань должна лечь вот так. Не тяните. Пусть сама.
Галина не тянула. Впервые за долгое время она ничего не тянула: ни на себе, ни на ком.
Домой она пришла в десять. На кухне горел свет. Вадим сидел за столом и ел макароны с кетчупом.
— Привет.
— Привет. Как курсы?
— Хорошо.
Он кивнул. Она прошла мимо него в ванную, включила воду и стояла под душем, пока не кончилась горячая. Кожа покраснела, плечи гудели. Но внутри было тихо.
В субботу она встала рано. Вадим ещё спал, закинув руку за голову, как всегда. Она посмотрела на его лицо: морщины у глаз стали глубже за последний год. Или она раньше не замечала. Скулы, которые она когда-то любила, теперь казались просто скулами. Лицо как лицо.
Она выпила кофе стоя, у окна. Во дворе дворник скрёб лопатой последние листья. Октябрь заканчивался. Воздух пах сыростью и мокрой корой.
Лёша вышел из комнаты в одних трусах и майке.
— Мам, есть что поесть?
— Хлеб, масло, яйца. Сам.
Он посмотрел на неё внимательно. В четырнадцать лет дети замечают больше, чем думают взрослые.
— Ты нормально?
— Нормально.
— А чего ты такая?
— Какая?
— Не знаю. Другая.
Она улыбнулась. Первый раз за неделю.
— Другая это плохо?
Он пожал плечами и пошёл жарить яичницу. Сковородка зашипела. Запахло маслом. Галина стояла у окна и думала: вот так, наверное, и начинается. Не с крика, не с чемодана у двери. С яичницы, которую сын жарит сам.
Прошла неделя. И ещё одна. Галина ходила на курсы, возвращалась поздно, готовила через раз. Вадим не скандалил, но в его молчании появилось что-то новое. Напряжение. Как струна, которую натянули, но не тронули.
Он стал приходить раньше. Не задерживался «на проекте». Вечерами сидел на кухне и смотрел, как она гладит выкройки.
— Ты вообще в курсе, что у нас в раковине три дня посуда стоит? — сказал он во вторник.
— В курсе.
— И?
— И ничего. Помой.
Тишина. Долгая, как зимний вечер.
— Галь, что происходит?
— Ничего не происходит.
— Ты изменилась.
— Люди меняются.
Он встал, подошёл к раковине, включил воду и стал мыть тарелки. Она смотрела на его спину. Широкая, знакомая, чуть ссутулившаяся. Рубашка вылезла из брюк. Раньше она бы подошла и заправила. Сейчас не подошла.
Вода лилась, стучали тарелки. Он вымыл всё до последней чашки, вытер руки полотенцем и повернулся.
— Я что-то сделал?
— А ты как думаешь?
Его лицо изменилось. Не побледнел, не покраснел. Просто что-то в глазах сместилось, как картинка в калейдоскопе.
— Галь…
— Что?
— Ты знаешь?
И вот тут она почувствовала, как пол уходит из-под ног. Не от его слов. От того, что он не спросил «что знаю». Он сразу сказал «ты знаешь». Значит, было что знать.
Она села на табуретку. Та самая, на которой сидел муж Тамариной сестры, когда Тамара кричала. Галина не кричала. Просто села.
— Рассказывай.
Вадим сел напротив. Положил руки на стол. Пальцы были влажные после посуды, и он вытирал их друг о друга, как будто не мог остановиться.
— Это не то, что ты думаешь.
— Я ещё ничего не сказала.
— Я вижу.
— Тогда расскажи то, что есть.
Он молчал. За стеной Лёша включил музыку, глухие басы просачивались через перегородку. Часы на стене показывали без четверти девять.
— Её зовут Наташа. Мы работали вместе. В прошлом году, на том проекте для «Стройгарант».
— Я не спрашивала, как её зовут.
— Я знаю. Но мне надо рассказать.
Галина сцепила руки под столом. Ногти впились в тыльную сторону ладони.
— Рассказывай.
— Мы встречались. Три месяца. С июля по сентябрь.
С июля. Она вспомнила июль. Жара, Лёша в лагере, они вдвоём. Она красила стены в спальне, а Вадим «задерживался». Каждый вечер. Она ещё думала: ну проект, ну бывает. Красила стены и слушала подкасты про здоровое питание.
— В сентябре я всё прекратил.
— Почему?
— Потому что понял, что это тупик.
— Тупик.
— Да.
Она встала, подошла к окну и открыла форточку. В комнату хлынул холодный воздух с запахом мокрых листьев и выхлопных газов. Шум улицы. Чья-то сигнализация.
— А в кафе? На Комсомольской?
Он дёрнулся.
— Ты видела?
— Две недели назад.
— Это было… Она позвонила. Сказала, что надо поговорить. Я пришёл, чтобы закрыть.
— Ты смеялся.
Он опустил глаза.
— Она рассказала анекдот. Я машинально.
— Машинально.
— Галь.
— Не надо «Галь». Ты три месяца врал мне в лицо, приходил домой и ел мой суп, и спал рядом, и целовал в макушку, и всё это время у тебя была другая женщина. И ты хочешь, чтобы я сейчас сказала «ну ладно, бывает»?
Голос не сорвался. Она говорила ровно, тихо. Это было страшнее крика, и Вадим это понял, потому что отвёл взгляд первым.
Она не выгнала его. Не в ту ночь и не на следующий день. Она сделала кое-что другое.
В понедельник Галина пришла на работу, открыла ноутбук и начала считать. Не квартальный отчёт, а свою жизнь. Зарплата: тридцать восемь тысяч. Аренда однушки в их районе: двадцать пять. Коммуналка: пять. Еда на двоих с Лёшей: пятнадцать. Итого: минус семь.
Зоя Павловна косилась из-за монитора.
— Ты опять зелёная.
— Я считаю.
— Чего считаешь? Лицо у тебя нехорошее.
— Жизнь считаю, Зоя Павловна.
Та помолчала, постучала ногтем по столу.
— Бросает?
— Нет. Я бросаю.
Зоя Павловна сняла очки и положила их на стол.
— Ну-ка. Давай по порядку.
И Галина рассказала. Не всё. Без имён и подробностей. Просто: увидела с другой. Он признался. Три месяца. Говорит, что закончил.
— А ты?
— А я не могу. Не могу смотреть на него и не видеть то кафе. Не могу есть его бутерброды и думать, что всё хорошо. Не могу.
Зоя Павловна кивнула.
— У нас на четвёртом этаже бухгалтер уволилась. Зарплата сорок пять. Хочешь, поговорю?
— Это другая компания.
— Это этаж выше. Та же столовая.
Галина посмотрела на неё. В глазах Зои Павловны не было жалости. Было что-то другое: деловитость. Практичность женщины, которая пережила своё и знает, что после слёз нужен план.
— Поговорите.
Вечером она пришла домой и достала из шкафа большую спортивную сумку. Синюю, с белой полосой. Они купили её на распродаже три года назад для поездки на море, но на море так и не поехали.
Вадим вошёл в спальню и увидел сумку на кровати.
— Что это?
— Сумка.
— Я вижу. Зачем?
— Я собираю вещи.
Он прислонился к дверному косяку. Руки скрестил на груди. Подбородок приподнял, как делал всегда, когда пытался выглядеть спокойным.
— Твои или мои?
— Мои.
Его руки упали.
— Подожди. Галь, подожди. Мы даже не поговорили нормально.
— Мы поговорили. Во вторник. Ты рассказал. Я услышала.
— Но я же сказал, что всё кончено. Что я ошибся. Что я хочу быть здесь.
Она складывала свитер. Аккуратно, по швам, как бабушка учила. Край к краю, рукав к рукаву.
— Ты хочешь быть здесь, потому что здесь удобно. Тут суп, чистые рубашки и женщина, которая поправляет твои ботинки у порога. А я хочу быть там, где меня не предают.
— Это слишком.
— Нет, Вадим. Три месяца вранья, это слишком. А собрать сумку, это нормально.
Он сел на кровать рядом с сумкой. Она продолжала складывать. Джинсы, две футболки, бельё, зарядка, косметичка. Движения были точными. Ни одного лишнего.
— А Лёша?
— Лёша поедет со мной. Мы поживём у мамы, пока я найду квартиру.
— Ты уже всё решила.
— Да.
— Без меня.
— Ты три месяца решал без меня. Теперь моя очередь.
Лёша стоял в дверях своей комнаты с наушниками на шее.
— Мам.
— Да.
— Ты уходишь от папы?
Она застегнула молнию на сумке. Звук прошёл по тишине, как разрез.
— Мы с папой будем жить отдельно. Какое-то время.
— Из-за чего?
Она посмотрела на сына. Длинный, нескладный, с отцовскими скулами и её глазами. Он заслуживал правду. Но не всю.
— Из-за того, что иногда люди делают выбор, который меняет всё. И потом нельзя притвориться, что ничего не было.
Он кивнул. Ушёл к себе. Через минуту вышел с рюкзаком.
— Я собрался.
У Галины защипало в носу. Она отвернулась к шкафу и простояла так несколько секунд, пока прошло.
— Спасибо.
— Мам.
— Что?
— Он дурак.
Она почти улыбнулась.
Мать жила на другом конце города. Двушка на пятом этаже, лифт вечно сломан, на лестнице пахнет кошками и варёной капустой. Нина Петровна, шестьдесят три года, невысокая, с короткими седыми волосами и привычкой разговаривать с телевизором.
Она открыла дверь, увидела сумку и внука с рюкзаком.
— Так.
— Мам, мы поживём.
— Вижу. Заходите. Суп на плите.
Ни одного вопроса. Ни одного взгляда с упрёком. Она просто посторонилась, пропустила их в прихожую, забрала у Лёши рюкзак и унесла в комнату.
Галина стояла в коридоре и смотрела на обои. Те же самые, что в детстве. Зеленоватые, с мелкими цветочками. Местами пожелтели, но рисунок был всё тот же. И запах. Мамин дом пах чистотой и чем-то травяным, может быть, мятой, которую Нина Петровна сушила на балконе.
— Мам.
— Потом. Сначала ешь.
Суп был гороховый. С сухариками, как она любила. Лёша ел за двоих, стуча ложкой по дну тарелки. Нина Петровна сидела напротив и смотрела на внука с тем выражением, с каким смотрят на людей, которых рады видеть в любом состоянии.
После ужина Лёша ушёл в комнату, а Галина осталась на кухне. Мать вымыла тарелки, вытерла руки о фартук и села рядом.
— Рассказывай.
И Галина рассказала. Всё. Кафе, зелёное платье, карманы без чеков, сосиски, курсы шитья, признание на кухне, сумку на кровати.
Нина Петровна слушала молча. Не перебивала, не ахала, не качала головой. Слушала, как слушают люди, которые знают: слова нужны не для совета, а чтобы выйти наружу.
Когда Галина закончила, мать помолчала. Потом встала, достала из шкафчика банку с вареньем. Вишнёвым, прошлогодним.
— Ешь.
— Мам, я не хочу.
— Ешь. Варенье помогает.
Галина взяла ложку. Варенье было кисловатым и густым, с целыми ягодами. Косточки попадались, и она складывала их на край блюдца. Раз, два, пять, семь. Мелкое занятие, а мысли отпустило.
— Ты правильно сделала, — сказала мать.
— Ты так думаешь?
— Я знаю. Твой отец тоже ходил. Я терпела. И что?
Галина посмотрела на неё. Мать никогда раньше не говорила об этом. Ни слова. За все годы.
— Папа?
— Папа. Три года. Потом перестал. Но я уже была не та. Как чашка, которую склеили: держит воду, но трещина видна.
Галина опустила глаза. Косточки на блюдце лежали маленькой горкой.
— Я не хочу быть склеенной чашкой.
— Вот и не будь.
Вадим звонил каждый день. Первую неделю она не отвечала. На вторую неделю ответила, потому что он написал: «Лёше нужны учебники из дома, какие именно».
Они говорили только про Лёшу. Учебники, секция по плаванию, запись к стоматологу. Деловые, короткие разговоры. Как два бывших коллеги, которые передают дела.
На курсах Галина дошила юбку. Синюю, с белым кантом по подолу. Инна похвалила строчку. Борис, тот самый, с ровными швами, посмотрел и кивнул.
— Рука у вас твёрдая. Это главное.
Рука у неё была твёрдой. Странно: всё вокруг шаталось, а рука держала.
Она надела юбку на работу. Зоя Павловна окинула её взглядом.
— Сама?
— Сама.
— Красиво. И цвет хороший.
Галина улыбнулась. Потом вспомнила, что вчера ей одобрили перевод на четвёртый этаж. Сорок пять тысяч. С ноября. Минус семь превращались в ноль, а если экономить на такси, то даже в небольшой плюс.
Цифры. Вся её жизнь сейчас держалась на цифрах: зарплата, аренда, курсы, расстояние от маминого дома до школы Лёши (четыре остановки на автобусе, потом пять минут пешком через парк). Цифры не врали. Цифры не ходили в кафе на Комсомольской.
Через месяц Вадим попросил о встрече. Не по телефону. Лично.
Она согласилась. Они встретились в том же парке, через который Лёша ходил в школу. Скамейка у фонтана. Фонтан не работал, на дне лежали жёлтые листья и мелкие монеты.
Вадим выглядел иначе. Похудел, под глазами тени. Куртка та же, но мятая, как будто он её не вешал, а бросал на стул.
— Привет.
— Привет.
— Как вы?
— Нормально. Лёша привык.
— А ты?
— И я.
Он потёр переносицу.
— Галь, я ходил к психологу.
— К психологу.
— Да. Мне посоветовали на работе. Я… разбираюсь.
— В чём?
— В себе. В том, почему я это сделал.
Она смотрела на фонтан. Монеты на дне поблёскивали, когда ветер шевелил воду.
— И что? Разобрался?
— Нет ещё. Но я понимаю, что я сломал. И не прошу прощения. Потому что прощение ничего не починит.
Она повернулась к нему. Впервые за всё время он говорил не «я ошибся, давай вернём», а что-то другое. Что-то, что не требовало от неё ответа.
— Я хочу, чтобы ты знала: я не буду просить тебя вернуться. Если ты решила, я принимаю. Но если когда-нибудь ты захочешь попробовать, я буду готов. Не сейчас. Когда-нибудь.
Она ничего не сказала. Встала, поправила шарф и пошла по дорожке к выходу из парка. Листья хрустели под ногами. Небо было серым и низким, но между облаков пробивалась тонкая полоска света.
Она не обернулась.
Дома, у мамы, на кухне стоял её чайник. Свой, привезённый из старой квартиры. Белый, с отколотым носиком. Нина Петровна хотела выбросить, но Галина не дала.
Она включила чайник. Достала чашку. Свою, с синим рисунком, купленную на курсах на ярмарке мастеров. Первая вещь, которую она выбрала сама, ни для кого.
Лёша сидел за столом и делал уроки.
— Мам, а мы на Новый год к папе поедем?
— Хочешь?
— Не знаю. Может.
— Подумаем.
Он кивнул и вернулся к тетрадке. Она налила чай, обхватила чашку двумя руками и стояла так, грея пальцы.
За окном начинался ноябрь. Первый ноябрь за пятнадцать лет, когда она не знала, что будет дальше. Но почему-то именно это незнание казалось ей не страшным, а настоящим. Как ткань, которая ещё не стала вещью: можно сшить что угодно.
Чайник остывал. Галина стояла у окна и пила чай из синей чашки.
Впервые за долгое время ей не нужно было ничего поправлять.
На следующий день она проснулась рано. Ещё темно было за окном, но где-то под крышей загудели голуби, и сон ушёл. Галина лежала на старом диване в маминой гостиной, под пледом, который помнила с университета, и слушала тишину.
Тишина в маминой квартире была другой. Не та, что стояла в их с Вадимом спальне, когда оба молчали, зная, что разговор приведёт туда, куда никто не хочет. Здесь тишина была мягкой. В ней жили мелкие звуки: тиканье часов в прихожей, скрип половицы под ковром, далёкий гул первого автобуса.
Она встала, накинула мамин халат, вышла на кухню. Холодный линолеум под босыми ногами. Окно запотело за ночь, и она провела пальцем по стеклу, оставив длинную прозрачную полосу. Через неё был виден двор: ещё тёмный, с горящим фонарём у подъезда и чьей-то машиной, покрытой инеем.
Первый иней в этом году.
Галина поставила чайник и села ждать. Не торопясь, не собираясь никуда, не готовя бутерброды для человека, который не заслуживал бутербродов. Просто ждала, пока закипит.
Мать вышла в пятом часу. Посмотрела на неё, ничего не сказала, села рядом. Они пили чай молча. За окном светало.
— Мам.
— М?
— Спасибо, что не говоришь «я же предупреждала».
Нина Петровна поставила чашку.
— А зачем? Ты и сама знаешь.
Да. Она знала. И от этого знания не было горечи. Было что-то вроде ясности. Как утром после дождя, когда воздух настолько чистый, что видно каждый лист на дереве.
Рита позвонила в обед.
— Ну что, расскажешь наконец?
— Я ушла.
— От Вадима?
— Да.
Молчание. Потом вдох.
— Как ты?
— Странно. Но нормально.
— «Странно, но нормально» это не ответ.
— Это единственный честный ответ, который у меня есть.
Рита помолчала ещё.
— Ты молодец.
— Я не молодец. Я просто устала быть удобной.
— Вот это и есть молодец.
После звонка Галина сидела за рабочим столом и смотрела на свои руки. Ногти коротко подстрижены, на указательном пальце правой руки мозоль от ножниц: курсы. Обручального кольца не было. Она сняла его в тот вечер, когда собирала сумку. Положила на полку в прихожей, рядом с ключами от старой квартиры.
Вадим, наверное, нашёл. Или нет. Ей было всё равно.
Нет, не всё равно. Но уже не больно. Это была разница, которую она только начинала понимать.
В ноябре Галина перешла на новую должность. Кабинет на четвёртом этаже, окно выходило на парк. Она видела верхушки деревьев, уже голые, и серое небо, и иногда, если открыть окно, слышала, как дети играют на площадке.
Новая начальница оказалась нормальной. Не кричала, не искала виноватых, давала работать. Галина погружалась в таблицы и отчёты, и цифры снова обретали смысл: не тот, отчаянный, когда она считала, хватит ли на аренду, а спокойный. Рабочий.
По вечерам она шила. Юбка была первой, потом блузка, потом платье для мамы. Нина Петровна примерила, покрутилась перед зеркалом и сказала:
— Кривовато в плечах.
— Знаю. Поправлю.
— Но цвет хороший.
Лёша ездил к отцу по выходным. Возвращался молчаливый, ел бабушкин суп, уходил к себе. Через час выходил нормальный. Она не расспрашивала. Он рассказывал сам, когда хотел.
— Пап новый диван купил. Зелёный.
— Хороший?
— Неудобный. Скользкий.
Она улыбнулась. Зелёный. Как то платье. Совпадение. Или нет.
Под Новый год Вадим привёз Лёше подарок: наушники, хорошие, те, о которых сын говорил полгода. Позвонил заранее, спросил, можно ли.
— Можно.
Он поднялся к маме на пятый этаж. Запыхался. В руках пакет, на лице осторожное выражение человека, который не знает, впустят его или нет.
Нина Петровна открыла дверь. Посмотрела на него долгим взглядом.
— Чай будешь?
— Если можно.
— Заходи.
Он сидел за столом, пил чай и не поднимал глаз. Галина стояла у плиты, грела пирожки. Она чувствовала его присутствие, как чувствуешь сквозняк: не видишь, но знаешь, что окно открыто.
— Пирожок будешь?
— Буду.
Она положила пирожок на тарелку и поставила перед ним. Их пальцы не соприкоснулись.
Лёша распаковал наушники в комнате. Было слышно, как он сказал «ого» и тут же включил музыку. Басы загудели через стену.
— Спасибо, что разрешила прийти, — сказал Вадим тихо.
— Ты его отец. Это не про разрешение.
Он кивнул. Допил чай, встал, надел куртку. Ту самую, без чеков в карманах.
— С Новым годом, Галь.
— С Новым годом.
Дверь закрылась. Она стояла в коридоре и слушала, как его шаги гулко уходят вниз по лестнице. Пятый этаж, четвёртый, третий. Потом хлопнула подъездная дверь. Потом тишина.
Нина Петровна вышла из кухни с полотенцем в руках.
— Похудел.
— Да.
— Глаза виноватые.
— Мам.
— Молчу, молчу.
Но не замолчала, а добавила, уже уходя:
— Пирожки-то он ел.
Галина убрала его чашку. Вымыла, высушила, поставила обратно на полку. Не отдельно, не подальше. Просто на место. Чашка как чашка.
Тридцать первого декабря они сидели втроём: Галина, Лёша, Нина Петровна. Стол был небольшой, но на нём уместилось всё: оливье, селёдка под шубой, мамины пирожки с капустой, мандарины в вазе.
Телевизор бормотал в гостиной. Лёша ел за двоих. Нина Петровна подкладывала ему салат с таким лицом, как будто это и есть счастье.
Без пяти двенадцать Галина вышла на балкон. Холод ударил в лицо, и она обхватила себя руками. Внизу стреляли петарды, кто-то смеялся, пахло порохом и снегом.
Год заканчивался. Тот самый, в котором она увидела мужа с другой женщиной и не закричала, не заплакала, не упала. А собрала сумку, надела юбку, которую сшила сама, и ушла.
Куранты начали бить. Она считала: раз, два, три…
На пятом ударе вышел Лёша.
— Мам, замёрзнешь.
— Иду.
На девятом ударе она вернулась в комнату, где мать уже разливала шампанское по бокалам. Не хрустальным, обычным, стеклянным, с мелкой трещинкой на ножке одного из них.
— За что пьём? — спросил Лёша.
— За новое, — сказала Галина.
Она подняла бокал. Тот самый, с трещинкой. Выбрала его намеренно.
Чокнулись. Шампанское было холодным и кислым, с пузырьками, которые щекотали нос.
В окне напротив зажглись огни. Чья-то ёлка мигала красным и жёлтым. Мандарин в руке у Лёши пах так, как пахнут мандарины только в детстве и на Новый год. Нина Петровна смотрела на внука и улыбалась.
Галина поставила бокал на стол. Трещинка на ножке блестела в свете гирлянды.
Она не знала, что будет дальше. Но бокал держал.
— Ты мне не ровня! — заявила свекровь на празднике, не подозревая, что через минуту гости узнают о её поддельном происхождении