Галина случайно услышала запись с телефона свёкра. Разговор с риелтором, который не предназначался для её ушей. И теперь она точно знала, чего стоит их семейная идиллия.
Телефон лежал на полу в прихожей, экраном вниз. Старый кнопочный «Нокиа», который Василий Петрович таскал с собой уже лет двенадцать и менять отказывался принципиально.
Галина подняла его машинально. Свёкор забыл, уехал к себе на дачу, а телефон выпал из кармана куртки, когда он одевался. Бывает. Она положила его на тумбочку и хотела позвонить мужу, сказать, чтобы завёз отцу. Но телефон мигал зелёным. Что-то записывалось.
Она нажала на кнопку. Диктофон. Два часа сорок минут записи. Палец сам потянулся к воспроизведению, и Галина нажала, не думая, просто чтобы понять, случайно ли включилось.
Голос Василия Петровича зазвучал из маленького динамика. Тихий, деловой, незнакомый.
— Значит, трёхкомнатная на Ленина, говорите, уже с покупателем?
— Да, Василий Петрович, но у нас есть вариант на Мира. Этаж четвёртый, ремонт свежий, документы чистые.
— А по цене?
— Четыре восемьсот. Можно поторговаться до четырёх шестисот, если быстро выйдете на сделку.
Галина опустилась на табуретку в прихожей. Не на стул, не на диван в комнате. На табуретку для обуви, маленькую, детскую почти. Коленки упёрлись в подбородок.
Четыре миллиона восемьсот тысяч. Квартира на Мира.
Они жили в квартире свёкра уже шесть лет. Когда Галина вышла за Костю, ей было двадцать девять, ему тридцать один. Своего жилья у них не было. Костя работал на заводе сменным мастером, она вела бухгалтерию в строительной фирме. Копили, но медленно, а цены росли быстрее.
Василий Петрович предложил сам. Переехал на дачу, оставил им свою двухкомнатную на Гагарина и сказал: живите. Когда встанете на ноги, разберёмся.
Галина тогда обняла его. Впервые за всё время, что они были знакомы. Он стоял, не зная куда деть руки, потом неловко похлопал её по спине.
— Ладно, ладно. Чего уж.
Костя потом сказал ей:
— Батя у меня такой. Не говорит красиво, но делает.
И она поверила. Не словам даже, а этому жесту: человек отдал свой дом, чтобы молодая семья могла жить нормально. Какие ещё нужны доказательства?
Она перекрасила стены в спальне. Повесила новые шторы. Купила на свои деньги посудомоечную машину, потому что старая раковина была с трещиной и подтекала. Вызвала сантехника, заменила смеситель. Потом поменяла линолеум в коридоре.
Василий Петрович приезжал каждое воскресенье на обед. Садился во главе стола, ел борщ, хвалил котлеты и уезжал к четырём, потому что автобус ходил редко.
Запись продолжалась. Галина не выключала. Сидела на табуретке, прижав телефон к уху, и слушала, как свёкор обсуждает продажу квартиры, в которой она живёт.
— А документы на квартиру у вас с собой?
— Нет, дома. Но могу привезти в понедельник.
— Хорошо. И ещё момент, Василий Петрович. Прописанные есть?
— Сын с женой прописаны.
— Это нужно будет решить до сделки.
— Решу.
Он сказал «решу» так спокойно, как будто речь шла о перегоревшей лампочке. Не о людях, которые живут в этих стенах шесть лет. Не о женщине, которая перекрасила спальню и заменила смеситель. Не о его собственном сыне.
Галина положила телефон на тумбочку. Аккуратно, экраном вверх. Встала. Прошла на кухню. Налила воды в чайник. Поставила на плиту. Достала кружку, ту самую белую, с маленьким сколом на ручке. Насыпала заварки.
Руки не дрожали. Вот что было странно. Она ждала, что они задрожат, как в кино, как в книгах. Но пальцы были спокойные, сухие, и чайник она держала ровно.
Потом она села за стол и подумала: а ведь я даже не удивлена.
Первый звоночек был полтора года назад. Василий Петрович приехал не в воскресенье, а в среду. Без предупреждения. Галина была на работе, Костя на смене. Свёкор открыл дверь своим ключом, который так и не отдал, прошёлся по квартире и уехал.
Она узнала об этом от соседки, тёти Зины с третьего этажа.
— Галь, а к вам свёкор заходил сегодня. Я в окно видела, как он от подъезда шёл.
— Спасибо, тёть Зин.
Она спросила Костю вечером.
— Батя заезжал, не знаешь зачем?
— Может, забыл чего. Он иногда приезжает, ты же знаешь.
— В среду?
— Ну и что, что в среду.
Костя пожал плечами и переключил канал. Футбол. Галина стояла в дверном проёме кухни и смотрела на его затылок. Волосы на макушке начали редеть. Ему тридцать семь, а уже просвечивает.
Она тогда не стала додумывать. Мало ли. Человеку семьдесят два года, у него свои привычки, свои маршруты. Может, к врачу ездил в поликлинику на Гагарина, зашёл заодно.
Но потом был второй звоночек.
Василий Петрович за ужином, месяцев восемь назад, спросил как бы невзначай:
— Костя, а вы вообще думали квартиру свою покупать? Ипотеку там, или как сейчас делают?
Костя отложил вилку.
— Бать, мы же договорились. Живём пока у тебя, копим.
— Ну копите-копите. А сколько накопили?
Тишина. Галина помешивала суп на плите, хотя мешать было нечего. Он уже был готов.
— Мы работаем над этим, Василий Петрович, она сказала, не поворачиваясь.
— Ну работайте.
Он доел, вытер рот салфеткой и попросил чаю. Разговор на этом закончился. Но Галина запомнила его глаза. Он смотрел не на Костю и не на неё. Он смотрел на стену за их спинами, на те самые обои, которые Галина переклеила год назад. Смотрел так, будто оценивал.
Ночью она лежала рядом с Костей и думала. Считала в уме. За шесть лет они отложили четыреста двадцать тысяч. Четыреста двадцать тысяч за шесть лет. Даже на первоначальный взнос не хватит.
А свёкор, видимо, тоже считал.
Чайник на плите засвистел. Галина залила кипяток в кружку, понюхала пар. Пахло чабрецом. Она покупала этот чай в маленькой лавке на рынке, у женщины с обветренными руками, которая сама собирала травы где-то под Воронежем.
Запись на телефоне длилась ещё больше часа. Галина перемотала вперёд. Голоса прыгали.
— …оценка будет готова через неделю…
— …а если они не выпишутся добровольно…
— …есть варианты, Василий Петрович, но лучше по-хорошему…
— По-хорошему, значит.
— Да. Скажете сыну, что продаёте, они найдут себе жильё. Так проще всего.
— А если не найдут?
— Ну, это уже не ваша проблема после сделки. По закону, если квартира ваша, вы вправе распоряжаться.
Галина остановила запись. Пальцем ткнула в кнопку так, что ноготь побелел.
«Это уже не ваша проблема.»
Она отпила чай. Обожгла язык, но не поморщилась. Сидела и смотрела в окно. Двор, качели, тополь, который каждый июнь засыпал всё пухом. Она сама ходила в управляющую компанию два года назад, просила обрезать ветки, потому что они стучали по окну в ветреную ночь. Ходила, писала заявление, ждала бригаду. Как хозяйка.
А хозяином был Василий Петрович. Всегда был.
Костя пришёл в семь. От него пахло машинным маслом и холодом. Он скинул ботинки, прошёл в ванную, включил воду. Обычный вечер.
Галина стояла у плиты. Грела ему ужин. Котлеты с гречкой, его любимое. Она всегда готовила заранее, с утра, до работы. Вставала в шесть, чтобы к семи всё было на плите.
— Костя.
Он вышел из ванной, вытирая руки полотенцем.
— М?
— Твой отец забыл телефон.
— А, точно. Он звонил мне с дачи, просил завезти. Я завтра после смены заеду.
— Там запись, сказала Галина.
Она не повышала голос. Говорила так, как говорят о погоде или о том, что хлеб кончился.
— Какая запись?
— Диктофон включился случайно. Он разговаривал с риелтором.
Костя перестал вытирать руки. Полотенце повисло в воздухе. Галина смотрела на его лицо и искала там удивление. Или страх. Или хотя бы растерянность.
Она нашла другое. Он отвёл глаза.
— Костя.
— Что?
— Ты знал?
Он сел на стул. Не за стол, а на стул у стены, тот, на который обычно бросал куртку.
— Бать говорил, что хочет продать. Давно говорил.
— Давно это когда?
— Полгода назад. Может, больше.
Галина поставила сковородку на стол. Звук получился громче, чем она рассчитывала. Костя вздрогнул.
— Полгода. Ты знал полгода и не сказал мне ни слова.
— Я думал, он передумает.
— А если нет?
— Галь, ну что ты хочешь? Квартира его. Он имеет право.
— Право, повторила она.
Она отвернулась к окну. Тополь стоял чёрный на фоне фонаря. Ветки обрезали, как она просила. Аккуратные обрубки торчали в стороны, как пальцы.
Галина не кричала. Она вообще редко кричала. В детстве мать говорила ей: «Галка, ты когда злишься, молчишь, а надо бы орать». Мать была из тех женщин, которые решают проблемы криком и слезами, и у неё это работало. Отец уступал, соседи уступали, даже начальница в ателье, где мать шила тридцать лет, уступала.
А Галина молчала. И в этом молчании что-то копилось, как вода в кастрюле под закрытой крышкой.
Она села напротив Кости. Он ковырял гречку вилкой и не поднимал глаз.
— Расскажи мне всё, попросила она.
— Да нечего рассказывать, Галь.
— Расскажи.
Он вздохнул. Положил вилку. Потёр переносицу, привычка с института, когда нервничает.
— Батя позвонил в марте. Сказал, что ему деньги нужны. Дача разваливается, крышу надо перекрывать, фундамент потрескался. Пенсии не хватает. Он хочет продать квартиру, купить себе что-то поменьше, однушку, а разницу потратить на дачу.
— На дачу, повторила Галина.
— Ну да. Он же там живёт. Круглый год. Ему дача, по сути, дом.
— А мы?
— Он сказал, что даст нам время. Полгода, может, год.
— Полгода или год, чтобы найти квартиру, на которую у нас нет денег.
Костя молчал.
— Четыреста двадцать тысяч, Костя. Вот что у нас есть. Ты знаешь это лучше меня.
Он знал. Он сам вёл табличку в телефоне: доходы, расходы, накопления. Каждый месяц заносил цифры. Иногда вечерами показывал ей: «Смотри, в этом месяце плюс восемнадцать тысяч отложили». Она кивала и думала, что восемнадцать тысяч при ценах на квартиры, это как нести воду решетом.
Ночью Галина не спала. Лежала на спине и слушала, как Костя дышит рядом. Ровно, спокойно. Он уснул через пятнадцать минут после того, как они легли. Как всегда.
Она считала в темноте. Аренда однокомнатной в их городе стоит пятнадцать тысяч. Плюс коммуналка. Плюс еда. Плюс бензин. Плюс кредит за машину, который ещё два года. Если снимать жильё, копить не получится вообще.
И ипотека. Она пыталась считать ипотеку, но цифры расплывались. Двадцать лет по тридцать тысяч в месяц, при том что Костя получает пятьдесят две, а она сорок одну. Девяносто три на двоих. Минус тридцать на ипотеку, минус коммуналка, минус еда, минус бензин, минус кредит.
Получалось, что жить не на что.
Потолок над головой был белый. Она сама красила его два года назад, в выходные, пока Костя был на рыбалке с друзьями. Стояла на стремянке шесть часов, и потом три дня болела шея.
Она красила чужой потолок.
Утром Галина встала в шесть, как обычно. Сварила кашу. Нарезала бутерброды Косте на работу. Завернула в фольгу, положила в контейнер. Протёрла стол. Включила стиральную машину.
Костя ушёл в семь пятнадцать. Поцеловал её в щёку, как каждое утро. Она не отстранилась. Но и не повернулась навстречу.
В восемь она позвонила на работу и сказала, что берёт отгул. Голос был ровный, начальница не переспрашивала.
Потом Галина села за кухонный стол с блокнотом. Тем самым, в котором записывала рецепты. Перевернула на чистую страницу и начала писать.
Первая строчка: «Что мы вложили в эту квартиру».
Смеситель: четыре тысячи семьсот плюс работа сантехника две тысячи. Линолеум в коридоре: одиннадцать тысяч с укладкой. Обои в спальне: шесть восемьсот. Краска для потолка: три тысячи двести. Посудомоечная машина: двадцать семь тысяч. Шторы: восемь. Карниз: три пятьсот.
Она писала и писала. Вспоминала каждый чек, каждую поездку в строительный магазин, каждый вечер, когда они с Костей двигали мебель и клеили плинтусы.
Итог получился: сто сорок семь тысяч.
Она посмотрела на цифру. Сто сорок семь тысяч за шесть лет. Капля в море, если сравнивать с четырьмя миллионами восемьюстами. Но это были её деньги. Её время. Её руки.
В десять утра она поехала на дачу к Василию Петровичу. Автобус шёл сорок минут, потом пешком через поле, мимо заброшенного коровника с провалившейся крышей, мимо колонки, где летом набирали воду дачники.
Дача Василия Петровича стояла на краю посёлка. Бревенчатый дом, потемневший от времени, с голубыми наличниками, которые он сам выпиливал лет двадцать назад. Крыша и правда просела с одной стороны. По фундаменту шла трещина, длинная, как молния на старом пальто.
Он сидел на крыльце. В ватнике, несмотря на май. Ноги в калошах. На коленях кошка, серая, безымянная, приблудившаяся два года назад.
— Галина? Чего приехала?
— Телефон привезла.
Она протянула ему «Нокиа». Он взял, повертел в руках, сунул в карман.
— Спасибо. А чего сама? Костя мог бы.
— Мне нужно с вами поговорить.
Он посмотрел на неё внимательно. Глаза у него были светлые, выцветшие, как джинсы после сотой стирки. Нос крупный, с горбинкой. Кожа на щеках в мелкую сеточку морщин.
— Садись, кивнул он на ступеньку.
Галина села. Крыльцо пахло сыростью и старым деревом. Где-то за домом стучал дятел.
— Я слышала запись, сказала она.
Он не спросил «какую». Не изобразил удивление. Только кошку погладил чуть медленнее.
— Телефон записал ваш разговор с риелтором.
Пауза. Кошка мяукнула и спрыгнула с колен.
— Ну, сказал Василий Петрович.
Одно слово. «Ну.» Без вопроса, без оправдания. Констатация.
Галина ждала, что он начнёт объяснять. Что крыша, что фундамент, что пенсия маленькая, что он имеет право. Она готовилась к этому разговору всю дорогу в автобусе, подбирала аргументы, репетировала фразы.
Но он молчал. Сидел и смотрел на забор, за которым соседская собака лаяла на ворону.
— Василий Петрович.
— Что.
— Вы собирались продать квартиру, не сказав мне. Костя знал полгода. Вы оба решили за моей спиной.
— Я Косте говорил, чтоб он тебе сказал.
— Он не сказал.
— Значит, не сказал.
Он произнёс это без злости, без вины. Как факт. Дождь идёт. Забор покосился. Сын не сказал жене.
Галина сжала руки на коленях. Пальцы побелели в суставах.
— Мы живём в этой квартире шесть лет. Мы вложили в неё деньги, время, силы. Я красила ваш потолок, стоя на стремянке шесть часов. Я ходила в управляющую компанию. Я вызывала сантехника. Я клеила обои.
— Я знаю, сказал он.
— Тогда почему?
Он повернулся к ней. И в его взгляде не было ни хитрости, ни жестокости. Была усталость. Такая, какая бывает у людей, которые приняли решение не потому, что хотели, а потому, что не видели другого выхода.
— Крыша упадёт к зиме, Галя. Фундамент плывёт. Мне здесь жить, понимаешь? Больше негде.
— А нам?
— А вы молодые. Вы заработаете.
Она хотела сказать: мы не заработаем. Хотела показать ему свои подсчёты. Хотела объяснить про ипотеку, про аренду, про кредит за машину. Но посмотрела на трещину в фундаменте, на просевшую крышу, на его калоши, перемотанные изолентой, и промолчала.
На обратном пути в автобусе Галина смотрела в окно. Поле, коровник, столбы. Облака стояли низко, плоские, серые.
Она думала не о квартире. Она думала о Косте.
Полгода. Шесть месяцев он знал и молчал. Каждый вечер садился за стол, ел её котлеты, смотрел футбол, ложился спать. И ни разу не сказал: «Галь, нам надо поговорить».
Что это было? Трусость? Надежда, что рассосётся? Или ему было всё равно?
Она вспомнила, как три месяца назад он пришёл с работы весёлый, принёс торт. Сказал: «Просто так». Она обрадовалась. А теперь подумала: может, ему стало стыдно, и торт был вместо слов, которые он не мог произнести.
Или не хотел.
Автобус тряхнуло на ухабе. Женщина на соседнем сиденье прижала к себе сумку с продуктами. Из сумки торчал батон и пучок укропа. Обычный день, обычные люди, обычные продукты. А у Галины земля уходила из-под ног, и никто вокруг этого не видел.
Дома она первым делом достала из шкафа папку с документами. Их с Костей документы: паспорта, свидетельство о браке, ИНН, СНИЛС. Всё аккуратно, в файликах, как она любила.
А рядом, в том же шкафу, лежала папка Василия Петровича. Документы на квартиру. Он оставил их здесь, когда уезжал на дачу. Сказал: «Пусть лежат, мне на даче не нужны».
Галина открыла папку. Свидетельство о собственности, старое, ещё розовое, советского образца. Его имя. Его квартира. Ни одной строчки про Костю. Ни одной строчки про неё.
Она закрыла папку и убрала обратно. Руки пахли пылью и старой бумагой.
Потом позвонила матери.
— Мам.
— Что случилось?
— Откуда ты знаешь, что что-то случилось?
— По голосу. Ты так говоришь «мам», когда что-то случилось. С детства.
Галина рассказала. Коротко, кратко и по делу.. Мать слушала молча. Это было непривычно, обычно она перебивала через каждые два предложения.
— Мам, ты тут?
— Тут. Думаю.
— И что надумала?
— Приезжай ко мне. Поживёшь, пока разберёшься.
— Мам, у тебя однушка тридцать два метра. Куда я к тебе?
— В тридцать два метра. Мы с тобой и с отцом в таких жили, когда ты маленькая была. И ничего.
Галина почти улыбнулась. Почти.
Костя вернулся вечером. Галина сидела на кухне с блокнотом. На столе стоял остывший чай, который она так и не допила.
— Ты ездила к отцу, сказал он. Не спросил, а сказал. Видимо, Василий Петрович позвонил ему с дачного телефона.
— Ездила.
— Галь.
— Что?
— Я должен был тебе сказать. Знаю.
Она подняла на него глаза. Он стоял в дверном проёме, и свет из коридора падал ему на спину, а лицо оставалось в тени. Она не видела его выражения. Только контур: широкие плечи, которые за шесть лет стали уже, как будто что-то из него уходило по чуть-чуть.
— Почему не сказал?
Он вошёл в кухню, сел напротив.
— Потому что не знал, как. Потому что думал: может, он передумает. Может, найду выход. Может, премию дадут или я подработку возьму.
— Подработку.
— Я ходил к Семёнычу, спрашивал. Он сказал, можно по вечерам, на стройке. Двадцать тысяч в месяц.
— И ты не пошёл.
— Пошёл. Три недели назад начал. После основной смены, с семи до одиннадцати.
Галина моргнула. Вспомнила, что последние три недели он приходил позже обычного. Она думала: задерживается на работе. Спрашивала. Он говорил: «Да, много заказов».
— Ты работаешь по четырнадцать часов?
— Пятнадцать, если с дорогой.
Он потёр глаза. В полутьме кухни его руки казались чужими: тяжёлые, потрескавшиеся, с чёрной полоской под ногтями, которую никакое мыло не берёт.
— Костя.
— Я накоплю. Мне нужен год, может полтора. Если батя подождёт.
— А если не подождёт?
— Тогда не знаю.
Он сказал это так тихо, что Галина еле расслышала. И в этом «не знаю» было столько всего: стыд, усталость, страх. Мужчина, который работает пятнадцать часов в сутки и не уверен, что этого хватит.
Она протянула руку через стол и положила поверх его руки. Не погладила, не сжала. Просто положила.
На следующий день Галина поехала к риелтору. Не к тому, с которым разговаривал Василий Петрович. К другому. Нашла номер в интернете, позвонила, записалась.
Офис был маленький, на первом этаже жилого дома. За столом сидела женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и серьгами-кольцами.
— Слушаю вас.
— Мне нужна консультация. Мы живём в квартире свёкра. Прописаны. Он хочет продать.
— Собственник он?
— Он.
— Вы состоите в отношениях с его сыном?
— Да.
— Дети есть?
— Нет.
Риелтор записала что-то в блокноте.
— Юридически ситуация простая. Собственник имеет право продать. Прописка не даёт права собственности. Он может через суд вас выписать, если вы не согласитесь добровольно.
— Я знаю.
— Тогда зачем вы пришли?
Галина помолчала. За окном проехала машина с громкой музыкой. Басы прошли через стекло и затихли.
— Хочу знать, что мы можем себе позволить. С нашим бюджетом. Ипотеку, аренду, что угодно.
Риелтор посмотрела на неё поверх очков.
— Давайте посчитаем.
Они считали полчаса. Галина называла цифры: зарплаты, расходы, накопления. Женщина щёлкала калькулятором и хмурилась.
— При вашем доходе и первоначальном взносе в четыреста двадцать тысяч… однокомнатная на окраине. Ипотека лет на двадцать. Платёж около двадцати шести тысяч.
— Двадцать шесть, повторила Галина.
— Плюс коммуналка. Плюс страховка. На руки будет оставаться… немного.
Немного. Хорошее слово. Точнее было бы: ничего. Но риелтор была вежливой.
— А если муж подрабатывает, добавила Галина.
— Тогда чуть легче. Но не намного.
Галина встала, поблагодарила и вышла. На улице было солнечно. Ветер нёс тополиный пух, белый и невесомый, как будто кто-то вспорол подушку над городом.
Вечером она снова сидела с блокнотом. Перевернула страницу с ремонтными расходами. На новой написала: «Варианты».
Первый: ипотека. Однушка на окраине. Двадцать лет. Тесно, далеко от работы, но своё.
Второй: аренда. Пока копим дальше. Но копить при аренде не получится.
Третий: к маме. Тридцать два метра на двоих. А если с Костей, на троих.
Четвёртый: поговорить с Василием Петровичем ещё раз. Попросить время. Год, два. Пока Костя заработает на подработках.
Пятый вариант она не записала. Он сидел у неё в голове, но на бумагу не ложился. Уехать одной. Без Кости. Снять комнату, начать с нуля.
Нет. Она зачеркнула эту мысль, хотя на бумаге её не было.
В субботу приехал Василий Петрович. Не в воскресенье, как обычно, а на день раньше. Без звонка.
Галина открыла дверь. Он стоял на пороге в том же ватнике, с пакетом, из которого пахло яблоками. На даче у него росла старая антоновка, кривая, с дуплом, но каждый год давала ведра три мелких кислых яблок.
— Привёз вот. Компот сваришь.
— Спасибо.
Он прошёл в кухню. Сел на своё место, во главе стола. Галина поставила чайник.
— Костя на работе, сказала она.
— Знаю. Я к тебе.
Она повернулась. Он сидел, сложив руки на столе. Большие руки с узловатыми пальцами. На правой, указательный палец немного скрючен, сломал лет тридцать назад на заводе, неправильно сросся.
— Я подумал, сказал он.
— О чём?
— О квартире. О вас. Обо всём.
Чайник начал шуметь. Вода ещё не кипела, только набирала температуру, и этот тихий гул заполнял кухню, как белый шум.
— Я не буду продавать, сказал Василий Петрович.
Галина замерла у плиты. Рука зависла над чайником.
— Что?
— Не буду. Крышу сам починю. Позову Митрича, он поможет. Фундамент… ну, фундамент подождёт.
— Василий Петрович, у вас фундамент треснул. Дом может…
— Дом стоит сорок лет и ещё постоит. Я залью, цементом, как-нибудь.
Он говорил упрямо, как человек, который принял решение и не хочет его обсуждать. Но Галина видела: ему это стоило. Он пришёл сюда не потому, что передумал. Он пришёл, потому что выбрал.
— Почему? спросила она.
— Потому что ты приехала, сказал он. И посмотрел на неё прямо. Косте я говорил полгода назад. Он кивнул и ушёл. А ты приехала на автобусе, села на крыльцо и сказала мне в лицо. Ты не кричала. Не плакала. Ты просто спросила «почему».
Он помолчал.
— Моя Тамара, царство небесное, тоже никогда не кричала. Она так же спрашивала: «почему, Вася?». И я знал, что если Тамара спрашивает «почему», значит, я не прав.
Чайник закипел. Галина сняла его с плиты. Руки чуть дрожали. Теперь дрожали.
Они пили чай молча. Василий Петрович держал кружку двумя руками, грел пальцы, хотя в кухне было тепло. Привычка.
— Я хочу вам помочь с дачей, сказала Галина.
— Не надо.
— Надо. Мы вложим в ремонт крыши. Из наших накоплений. Сколько нужно?
— Галь, не надо.
— Сколько?
Он посмотрел на неё, потом в окно, потом снова на неё.
— Тысяч сто двадцать, если по минимуму. Материал плюс работа.
— У нас есть четыреста двадцать. Сто двадцать на крышу. Триста на первоначальный взнос по ипотеке. Однушку на первое время, а потом посмотрим.
— Какую ипотеку?
— Свою. Нашу. Мы не можем жить в вашей квартире вечно, Василий Петрович. Вы это знаете, и я это знаю. Рано или поздно нам нужно своё.
Он молчал долго. Кошка забралась к нему на колени, но он не погладил.
— Ты упрямая, сказал он наконец.
— Я знаю.
— Тамара тоже была упрямая.
Он допил чай, поставил кружку и встал.
— Ладно. Подумаю.
— Подумайте.
Он пошёл к двери. Остановился в прихожей, посмотрел на стены.
— Обои хорошие выбрала, сказал он. Тамаре бы понравились.
И ушёл.
Вечером пришёл Костя. Галина рассказала ему про разговор. Он слушал, стоя у плиты, и лицо у него менялось: от удивления к чему-то, для чего у Галины не было слова. Может, облегчение. Может, стыд. Может, то и другое.
— Ты предложила ему наши деньги на крышу?
— Да.
— Сто двадцать тысяч.
— Да.
— Из четырёхсот двадцати.
— Костя, это его дом. Если дом развалится, ему негде будет жить. И тогда он вернётся сюда. И мы будем жить втроём в двушке, а ипотеку всё равно придётся брать.
Он помолчал, обдумывая. Потом кивнул.
— Ты права.
— Я знаю.
— Ты часто права.
— Я знаю.
Он подошёл к ней и обнял. Не так, как обнимают в кино, не красиво, не картинно. Он просто уткнулся лбом в её плечо и стоял так, пока она не положила руку ему на затылок. Там, где волосы редели.
Прошёл месяц. В июне Галина взяла отпуск и поехала на дачу помогать с крышей. Митрич, сосед Василия Петровича, оказался невысоким мужиком с рыжими усами и татуировкой якоря на предплечье. Он работал молча и быстро.
Галина носила доски, подавала инструмент, варила обед на всех троих на маленькой газовой плитке. Борщ на даче получался другой: дымный, густой, с привкусом колодезной воды.
Василий Петрович лазил на крышу, несмотря на свои семьдесят два. Галина ругалась.
— Слезьте оттуда, Василий Петрович. Вам нельзя на высоту.
— Мне всё можно. Мой дом.
— Вот именно ваш. Поэтому слезьте и доживите до ста, чтобы в нём пожить.
Он хмыкнул, но слез. Сел на крыльцо и командовал оттуда.
Митрич сказал ей шёпотом, когда Василий Петрович отошёл:
— Он с весны сам не свой был. Ходил кислый. А тут вроде ожил. Это ты его?
— Это мы, сказала Галина.
К концу июня крышу перекрыли. Новый шифер лежал ровно, серо-голубой, и в дождь уже не капало в ведро, которое Василий Петрович ставил посреди комнаты.
Фундамент остался. Трещина никуда не делась. Но Василий Петрович залил её цементом, как обещал, и сказал:
— До следующего лета потерпит.
Галина посмотрела на трещину. Цемент был свежий, мокрый, светлее старого фундамента. Как шрам, который ещё не зажил.
В июле они с Костей подали документы на ипотеку. Триста тысяч первоначальный взнос. Однушка на окраине, пятый этаж, без лифта. Тридцать четыре квадратных метра. Пустая, без ремонта, с голыми стенами и запахом бетона.
Галина стояла посреди пустой комнаты и смотрела в окно. Вид был не очень: стройка, забор, за забором гаражи. Но далеко, за гаражами, виднелась полоска леса. Тёмно-зелёная, с точками берёз.
— Костя.
— М?
— Нам опять придётся красить потолок.
Он посмотрел вверх. Потолок был серый, бетонный, с разводами.
— В этот раз я сам, сказал он.
— Вместе.
— Вместе.
Она достала из сумки блокнот. Тот самый, с рецептами. Перевернула на чистую страницу.
«Что нужно в новую квартиру»: краска для потолка, обои, смеситель.
И дальше, внизу страницы, мелким почерком: шторы. Карниз. Посудомоечная машина. Когда-нибудь.
Василий Петрович приехал на новоселье. Привёз банку огурцов и ту самую серую кошку в переноске.
— Это ещё зачем? Галина кивнула на кошку.
— Мышей ловить. Дом новый, а мыши уже есть. Я слышал.
— Где вы слышали? Мы въехали вчера.
— Чувствую.
Он прошёлся по квартире. Посмотрел стены, потрогал подоконник, заглянул в ванную.
— Маленькая, сказал он.
— Зато наша.
Он повернулся к ней. И Галина впервые увидела на его лице что-то похожее на улыбку. Не ту дежурную, которой он встречал гостей. Настоящую. С морщинками в углах глаз, которые сложились как страницы старой книги.
— Наша, повторил он. Хорошее слово.
Кошка вылезла из переноски, обнюхала угол и улеглась на подоконнике. За окном качались берёзы.
Галина поставила чайник. Новый. Электрический. Но воду в кружку налила так же, как всегда: до краёв, чуть больше, чем нужно.
Вода подступала к краю. И не переливалась.
— Ты тайком выносишь продукты из нашего холодильника и носишь их своей сестре, которая нигде не работает и сидит на шее у родителей!