Галина всегда разбирала чемодан мужа после командировок. Рубашки, носки, зарядка. В этот раз на дне лежало кое-что, чего там быть не могло. И не должно было быть никогда.
Галина всегда разбирала чемодан сама. Не потому что Костя просил. Просто так повелось с первой его командировки, двенадцать лет назад, когда она ещё встречала его у порога в платье и с горячим ужином.
Рубашки она складывала стопкой на стиральную машину. Носки парами. Зарядку от ноутбука вешала на крючок у стола в кабинете. Каждый раз одно и то же, как ритуал, в котором было что-то успокаивающее.
Костя вернулся в четверг вечером. Позже обычного. Она слышала, как он долго возился с замком, хотя замок был простой, она меняла его в прошлом году. Потом он вошёл, поставил чемодан у двери и сказал:
— Устал как собака. Пойду в душ.
Она кивнула из кухни. На плите грелся борщ, тот самый, со свёклой и черносливом, который он любил. Ложка лежала наготове, белая, с маленьким сколом на ручке.
— Полотенце на крючке, — сказала она ему вслед.
Он не ответил. Хлопнула дверь ванной. Зашумела вода.
Галина вытерла руки о передник и пошла в прихожую. Чемодан стоял на боку, тёмно-синий, с царапиной на правом углу. Эту царапину он привёз из Казани полтора года назад. Она помнила.
Подняла чемодан на кровать, расстегнула молнию. Внутри пахло чужим. Не одеколоном, не потом. Чем-то цветочным и приторным одновременно. Она задержала дыхание на секунду, потом выдохнула через нос и начала доставать вещи.
Две рубашки: голубая и белая. Обе мятые. Брюки. Пакет с грязными носками, завязанный узлом. Бритва в чехле. Блокнот с логотипом какой-то гостиницы.
И под блокнотом, на самом дне, в прозрачном пакетике с застёжкой, лежал детский чепчик. Белый, с кружевной оборкой, совсем крошечный. Новый. С биркой.
Галина взяла пакетик двумя пальцами и поднесла к свету. Бирка была на русском. Размер: 0–3 месяца. Производитель: какая-то фабрика из Иваново.
Пальцы стали холодными. Она положила пакетик на покрывало и села рядом.
Их дочке Полине было одиннадцать. Она сейчас была у бабушки, у Костиной матери, Зинаиды Павловны, в Туле. Каникулы, лето, всё как обычно. Галина отвезла её в субботу и вернулась в пустую квартиру ждать мужа из Новосибирска.
Они жили в трёхкомнатной на Бутырской. Галина работала в поликлинике, в регистратуре. Костя был инженером-проектировщиком в строительной компании. Командировки у него случались два-три раза в месяц: Новосибирск, Красноярск, иногда Екатеринбург. Она привыкла.
Привыкла к пустым вечерам, к тому, что ужинает одна, к тому, что Полина спрашивает по телефону: «А папа когда?» И к тому, что Костя всегда привозил ей что-нибудь: магнит на холодильник, коробку конфет, однажды шаль из Оренбурга.
Но детский чепчик.
Она сидела на краю кровати и смотрела на этот белый кружевной комочек в прозрачном пакете. В ванной шумела вода. Борщ на кухне, наверное, уже закипал.
Мысли не выстраивались в линию. Они прыгали: может, подарок кому-то из коллег? Может, для Полины? Но Полине одиннадцать. Может, попросили купить? Кто? Зачем в пакетике, на дне, под блокнотом?
Она взяла чепчик, вынула из пакета. Ткань была мягкой, почти невесомой. Пахла магазином. Новая вещь. Не ношенная ни разу.
Вода в ванной стихла. Костя вышел через минуту, в спортивных штанах и майке, с мокрыми волосами. Ему было сорок два, но выглядел он моложе: худое лицо, чуть впалые щёки, тёмные глаза, в которых Галина когда-то утонула на студенческой вечеринке.
— Борщ? — спросил он из коридора.
— На плите.
Он прошёл на кухню. Она слышала, как он наливает, как стучит ложкой о край тарелки. Как жуёт хлеб.
Галина убрала чепчик обратно в пакет. Положила в чемодан. Закрыла молнию.
Встала, поправила покрывало и пошла на кухню. Костя сидел за столом и ел. Левой рукой держал телефон, правой ложку. Экран светился, он что-то читал.
— Вкусный, — сказал он, не поднимая глаз.
— Спасибо.
Она села напротив. Руки положила на стол, одну на другую. Ногти она стригла коротко, без лака. Привычка из поликлиники.
— Как долетел?
— Нормально. Турбулентность была над Уралом, потрясло минут двадцать. А так ничего.
— В гостинице нормально было?
— Как обычно. Завтраки паршивые, кофе из автомата.
Он доел, отодвинул тарелку и потянулся.
— Пойду лягу. Завтра с утра на объект.
— Ладно.
Он ушёл в спальню. Через пять минут оттуда послышалось ровное дыхание. Костя всегда засыпал быстро. Эта его способность раньше казалась Галине даром. Сейчас она показалась чем-то другим.
Галина вымыла тарелку. Вытерла стол. Повесила полотенце на крючок. Потом выключила свет на кухне и осталась стоять в темноте.
Чепчик. Белый. С кружевной оборкой. Размер: 0–3 месяца.
Она прислонилась спиной к стене. Обои были чуть шершавые, с мелким рисунком, они клеили их вместе четыре года назад, и Костя тогда измазал ей нос клеем, и они хохотали на весь подъезд.
Сейчас в квартире было тихо. Так тихо, что она слышала, как тикают часы на стене в гостиной. Каждый удар отдельно.
На следующее утро Костя уехал в семь. Галина не спала с пяти. Лежала на своей стороне кровати, лицом к стене, и слушала, как он одевается: шорох рубашки, щелчок ремня, звук молнии на куртке.
— Я поехал, — сказал он тихо.
— Угу.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул дважды.
Она подождала три минуты. Потом встала, подошла к чемодану и снова открыла его. Чепчик лежал на месте. Она достала его, села на пол и начала рассматривать.
Ничего особенного. Обычный чепчик для новорождённого. Такие продаются в любом детском магазине. Белый хлопок, кружево, две завязочки. Бирка. Цена: четыреста двадцать рублей.
Галина положила его на колени и закрыла глаза. Ей было тридцать восемь. Она не была глупой женщиной. Она знала, что такие вещи не покупают просто так. Не кладут на дно чемодана под блокнот.
Можно было спросить. Прямо. Костя, что это? Для кого? Зачем?
А можно было не спрашивать.
Она достала телефон и открыла его страницу в соцсети. Ничего нового: репосты про строительство, фото с корпоратива трёхмесячной давности, где он в синей рубашке обнимает коллегу за плечо. Коллегу звали Лариса, Галина это знала, они виделись на новогоднем вечере.
Лариса. Невысокая, рост где-то метр шестьдесят, каштановые волосы чуть ниже плеч, широкая улыбка. На вечере она много смеялась и дважды тронула Костю за локоть. Галина тогда подумала: показалось.
Сейчас она открыла страницу Ларисы. Последние фото: весна, парк, собака. Потом пусто. Три месяца без публикаций. Ничего. Аватарка старая, двухлетней давности.
Три месяца тишины.
Галина закрыла телефон и положила рядом с собой на пол. Рядом лежал чепчик. В окно бил утренний свет, резкий и белый, от которого хотелось зажмуриться.
В поликлинику она пришла к девяти. Надела халат, села за стойку. Очередь уже стояла: пять человек, шестой подходил.
— Двести четырнадцатый талон, проходите.
Она работала на автомате. Руки выдавали карточки, рот произносил фамилии, глаза смотрели в монитор. Но внутри шёл другой процесс. Как стиральная машина на отжиме: всё трясётся, а снаружи ничего не видно.
После обеда позвонила Зинаида Павловна.
— Галочка, Полина просит разрешить ей на речку с Настей. Я говорю: только если мама скажет.
— Пусть идёт. Только чтобы в воду глубоко не лезла.
— Конечно, конечно. А Костя как? Доехал нормально?
— Нормально.
— Ну и славно. А ты как, Галочка? Голос у тебя какой-то…
— Какой?
— Не знаю. Другой.
— Всё хорошо, Зинаида Павловна. Устала просто.
Она повесила трубку и посмотрела на свои руки. Ногти были коротко стрижены. Палец, на котором обычно было кольцо, был голым: она сняла его утром, когда мыла посуду, и не надела обратно.
Вечером она поехала не домой, а к Рите. Рита Сергеевна Комарова, подруга с институтских времён, жила в Бибирево, в однушке, которая пахла кофе и кошачьей шерстью. Кота звали Филипп, он был рыжий и толстый, и сидел на подоконнике как сфинкс.
Рита открыла дверь в фартуке. Мука на щеке.
— Ты чего без звонка? Я пироги леплю.
— Мне нужно поговорить.
Рита вытерла руки о фартук и посмотрела ей в лицо. У неё был этот взгляд: быстрый, острый, как у человека, который двадцать лет работает детским психологом и видит всё, что ты пытаешься спрятать.
— Заходи.
Они сели на кухне. Рита налила чай. Кружка была зелёная, с надписью «Лучший психолог мира», подарок от какого-то благодарного родителя.
Галина достала из сумки пакетик с чепчиком и положила на стол.
Рита посмотрела. Потом подняла глаза.
— Это то, что я думаю?
— Я нашла в его чемодане. На дне. Под блокнотом.
— Может, для кого-то покупал? Коллега попросила?
— Размер 0–3 месяца, Рита. Новый. В пакетике. На дне чемодана.
Рита взяла пакетик и повертела в руках.
— Ты спросила его?
— Нет.
— Почему?
— Потому что если он скажет «для коллеги», я не поверю. А если скажет правду, я не знаю, что делать.
Филипп спрыгнул с подоконника и потёрся о ногу Галины. Она машинально погладила его по спине. Шерсть была тёплой и чуть маслянистой.
— Лариса, — сказала она.
— Кто?
— Его коллега. Три месяца назад исчезла из соцсетей. Раньше постила каждый день.
Рита отпила чай.
— Это не доказательство.
— Знаю.
— Но ты уже всё решила.
— Нет. Я ничего не решила. Я не могу решить, потому что у меня трясутся руки и я не ем со вчерашнего дня.
Рита поставила кружку. Встала, обошла стол и обняла её. Просто обняла, без слов. Галина уткнулась лбом в её плечо, в муку на фартуке, и стояла так минуту, может, две.
Потом отстранилась.
— Мне нужно узнать точно.
— Как?
— Не знаю пока.
Она узнала через три дня. Не детективным способом, не через подруг подруг и не через слежку. Просто позвонила Ларисе. Нашла номер в корпоративном справочнике Кости, он лежал в ящике стола, бумажный, прошлогодний.
Набрала с рабочего телефона в обеденный перерыв. Руки не тряслись. Или тряслись, но она этого уже не чувствовала.
Гудок. Второй. Третий.
— Алло?
Голос был молодой. Чуть хрипловатый, как будто простуженный.
— Здравствуйте. Это Лариса?
— Да. А кто это?
— Меня зовут Галина. Я жена Кости Демидова.
Пауза. Долгая. Галина слышала чьё-то дыхание в трубке и где-то далеко, за стеной, плач ребёнка.
— Я… да. Здравствуйте.
— Я нашла чепчик в его чемодане.
Снова пауза.
— Он сказал, что расскажет вам сам, — голос Ларисы стал тише. — Он обещал.
— Не рассказал.
— Я понимаю. Мне… мне очень неловко.
— Сколько месяцев ребёнку?
— Два. Мальчик. Его зовут Матвей.
Галина прислонилась к стене регистратуры. Коридор был пуст, обеденный перерыв, тишина. Линолеум блестел после утренней уборки. Пахло хлоркой и чуть-чуть столовой.
— Давно вы вместе?
— Полтора года. Со стройки в Красноярске. Галина, я не хотела так. Не хотела звонков и выяснений. Он правда обещал.
— Я не выясняю. Я просто спрашиваю.
— Да.
— Спасибо.
Она повесила трубку. Положила телефон на стойку. Посмотрела на свои руки. Пальцы были белые, как будто из них ушла кровь.
Двести пятнадцатый талон. Следующий.
Домой она ехала в автобусе. За окном мелькали фасады, вывески, люди на остановках. Июль. Жарко. Кондиционер в автобусе не работал, и все окна были открыты. Ветер трепал волосы, пах бензином и нагретым асфальтом.
Она достала телефон и написала сестре Наде в Калугу: «Можно я приеду на выходные? Одна».
Надя ответила через минуту: «Конечно. Что-то случилось?»
«Потом расскажу».
Дома было пусто. Костя ещё на объекте. Галина прошла в спальню, открыла чемодан. Чепчик лежал на месте. Она взяла его, подержала в руках и положила на тумбочку. Рядом с будильником, который показывал 18:47.
Потом достала из шкафа спортивную сумку и начала складывать вещи. Не свои. Его. Рубашки, футболки, джинсы. Бритву из ванной. Зарядку с крючка.
Складывала аккуратно, как всегда. Привычка.
Костя пришёл в девять. Увидел сумку в прихожей и замер.
— Это что?
— Твои вещи.
Он стоял в дверях, не разуваясь. Галина сидела на стуле в коридоре, в том же сером свитере, в котором была с утра. Свитер был великоват, она в нём выглядела меньше, чем была.
— Я не понимаю.
— Понимаешь.
Он опустил глаза на сумку. Потом поднял их на неё. В тёмных глазах что-то дёрнулось, как рыба в сети.
— Ты нашла…
— Чепчик. Да.
— Галь, я могу объяснить.
— Я уже поговорила с Ларисой.
Он сел на пол. Прямо так, не снимая ботинок, опустился на корточки, потом сел. Спиной к стене. Обои зашуршали.
— Когда?
— Сегодня.
— И что она сказала?
— Мальчик. Два месяца. Матвей. Полтора года. Красноярск.
Костя закрыл лицо руками. Руки у него были большие, с длинными пальцами, она раньше любила на них смотреть.
— Я хотел тебе сказать. Сто раз начинал.
— Не начал.
— Потому что я не знал как.
— А чепчик зачем привёз?
— Она попросила. Сказала, в Новосибирске нет нормальных. Хотела конкретную ткань, хлопок, не синтетику. Я зашёл в детский на Мясницкой.
Галина смотрела на него. Он сидел на полу, взрослый мужчина в рабочих ботинках, и объяснял, почему купил чепчик для ребёнка, о котором она не знала.
— Ты ходил по магазину и выбирал чепчик, — сказала она медленно. — Для сына, которого ты прятал от меня. А потом пришёл домой и ел мой борщ.
— Галь…
— Не надо.
Она встала. Стул скрипнул по полу.
— Я подам на развод.
— Подожди. Давай поговорим.
— Мы сейчас говорим.
— Я имею в виду нормально. Сядем, обсудим.
— Обсудим что? Сколько раз ты летал в Новосибирск к ней, пока я стирала твои рубашки?
— Это не так.
— А как?
Он молчал. Филипп бы сказал что-нибудь. Рита бы нашла слова. Но Костя молчал, и это молчание было ответом.
На выходные она уехала к Наде. Калуга встретила дождём, мелким, тёплым, от которого пахло мокрой землёй и сиренью. Сирень уже отцветала, но запах ещё держался.
Надя жила в частном доме с мужем Олегом и двумя сыновьями. Мальчишкам было семь и четырнадцать. Старший, Никита, играл на гитаре так громко, что соседский пёс начинал подвывать.
Галина рассказала всё. Сидели на веранде, пили чай из термоса. Надя слушала, не перебивая. У неё была такая привычка: она не перебивала, но по лицу было видно всё. Губы сжимались тоньше, морщинка между бровями углублялась.
— Подлец, — сказала Надя, когда Галина замолчала.
— Может быть.
— Не может быть, а подлец. Полтора года врал. Ребёнок. Это не интрижка, Галь, это вторая жизнь.
Галина обхватила кружку обеими руками. Чай уже остыл, но она всё равно держала.
— Я думала, может, я виновата. Может, мало внимания. Может, приелась.
— Не смей.
— Что?
— Не смей искать в себе причину. Ему сорок два года, он взрослый мужик, и он выбрал врать. Каждый день. Каждый звонок. Каждый чемодан.
По веранде ползла оса. Галина следила за ней взглядом. Оса добралась до края стола, постояла и улетела.
— Полина, — сказала Галина.
— Что Полина?
— Как ей сказать.
— Правду.
— Ей одиннадцать.
— И что? В одиннадцать лет человек уже понимает, когда врут. А когда не говорят правду, это тоже враньё.
Галина поставила кружку на стол. Круг от донышка остался на дереве, тёмный и мокрый.
— Я двенадцать лет разбирала его чемоданы. Двенадцать лет. Каждый раз. А он складывал на дно то, что я не должна была найти.
— Нет, Галь. Он даже не спрятал нормально. Может, хотел, чтобы ты нашла.
— Зачем?
— Потому что сам не мог сказать.
Галина задумалась. За забором залаял сосед Олега, не пёс, а сам сосед, Григорий, который ругался на кого-то по телефону так, что было слышно через два участка.
В понедельник утром она пошла к адвокату. Адвокатессу звали Тамара Викторовна, ей было за пятьдесят, она носила очки в красной оправе и говорила так, будто каждую фразу взвешивала на весах.
— Квартира на ком?
— На обоих. Долевая. Пополам.
— Ипотека?
— Закрыли два года назад.
— Ребёнок?
— Дочь, одиннадцать лет.
— С кем останется?
— Со мной.
Тамара Викторовна записывала в блокнот. Почерк у неё был мелкий и ровный, как типографский шрифт.
— Алименты на дочь назначат. Четверть дохода, если у него один ребёнок на иждивении. Но у него теперь двое.
— Я знаю.
— Треть дохода на двоих. Поделят.
Галина сглотнула. Горло было сухое.
— Основания для развода?
— Измена. Ребёнок на стороне.
— Суд примет это во внимание при разделе имущества, но не как основание для увеличения вашей доли. Раздел пополам.
— Мне не нужно больше. Мне нужен развод.
Тамара Викторовна подняла глаза от блокнота.
— Вы уверены? Я обязана спросить. Некоторые женщины в вашей ситуации сначала хотят развод, потом хотят поговорить, потом хотят терапию, потом опять развод.
— Я уверена.
— Хорошо.
Она подписала доверенность. Ручка была тяжёлая, с серебристым колпачком. Подпись получилась чуть кривая, как будто рука не хотела.
Костя позвонил в тот же вечер. Галина сидела на кухне с макаронами, которые не хотелось есть.
— Мне пришло уведомление, — сказал он.
— Быстро работают.
— Галь, я прошу тебя. Давай хотя бы встретимся. Поговорим нормально. Без адвокатов.
— Мы двенадцать лет говорили нормально, Костя. Без адвокатов. Ты знаешь, к чему это привело.
— Я люблю тебя.
Она сжала вилку так, что зубцы оставили красные полоски на ладони.
— Ты любишь меня и купил чепчик для сына другой женщины. В магазине на Мясницкой. Выбирал ткань.
— Это не отменяет того, что…
— Отменяет, Костя. Отменяет.
Он замолчал. В трубке было слышно, как где-то гудит машина.
— Где ты сейчас? — спросила она.
— В машине. У подъезда. Хотел подняться.
— Не надо.
— Ладно.
— Ладно.
Она положила трубку. Макароны остыли. За окном было ещё светло: июльский вечер, длинный, бесконечный. Двор внизу жил своей жизнью: дети на площадке, скрип качелей, чья-то музыка из окна.
Она встала и подошла к окну. Костина машина стояла у подъезда. Серая «Шкода» с вмятиной на заднем бампере. Он сидел внутри. Она не видела его лица, только силуэт.
Постояла минуту. Потом задёрнула штору.
Зинаида Павловна позвонила через два дня. Голос был ровный, но в нём слышалось что-то натянутое, как струна перед тем, как лопнуть.
— Галочка, Костя мне всё рассказал.
— Хорошо.
— Я не знала. Клянусь тебе.
— Я вам верю.
— Но, Галочка… может, не надо сразу так? Может, время нужно? Полина…
— Полина будет в порядке.
— Она дочь для него. Он её обожает.
— Обожает. И ещё обожает Матвея. И Ларису. И меня, наверное, тоже. Всех сразу.
Зинаида Павловна вздохнула. Вздох был тяжёлый, долгий, и Галина почти увидела, как свекровь стоит в своей тульской кухне, у окна с геранями, и держит телефон обеими руками.
— Я тебя понимаю, — сказала Зинаида Павловна. — Я бы тоже не простила.
— Спасибо.
— Полину привезти когда?
— В пятницу, если можно. Я заберу.
— Конечно.
Она повесила трубку. Кольцо по-прежнему лежало на раковине. Она туда не смотрела.
Полину она забрала в пятницу. Девочка была загорелая, с облупленным носом и новой привычкой говорить «ваще» вместо «вообще». Настя научила.
В машине молчали первые десять минут. Полина смотрела в окно, крутила браслет на запястье, плетёный, зелёно-белый.
— Мам.
— Да?
— Бабушка плакала, когда мы уезжали.
— Она всегда плачет, когда ты уезжаешь.
— Нет. По-другому плакала. Как будто не от того.
Галина смотрела на дорогу. Руки на руле. Двести семнадцать километров до Москвы. Она знала эту дорогу наизусть.
— Мам?
— Что, Полинка?
— Папа мне звонил. Сказал, что вы ругаетесь.
Галина сжала руль.
— Мы не ругаемся.
— А что тогда?
— Мы расходимся.
Полина перестала крутить браслет. Галина видела боковым зрением, как дочь повернулась к ней всем телом.
— Как расходитесь?
— Мы больше не будем жить вместе. Папа и я.
— Почему?
— Потому что папа сделал вещи, после которых жить вместе нельзя.
— Какие вещи?
— Полин, ты маленькая ещё для этих разговоров.
— Мне одиннадцать! Я не маленькая. Скажи.
Галина посмотрела на дочь. Полина смотрела на неё в упор. Глаза тёмные, Костины. Подбородок вздёрнут. Губы сжаты.
— У папы есть другая женщина. И ребёнок.
— Ребёнок?
— Мальчик. Маленький.
Полина отвернулась к окну. Долго молчала. За стеклом мелькали поля, перелески, придорожные кафе с пластиковыми стульями.
— Мам.
— Да.
— Это плохо.
— Да.
— Но это не из-за меня?
— Нет, Полинка. Не из-за тебя. Никогда не из-за тебя.
Галина протянула правую руку и положила на колено дочери. Полина накрыла её руку своей. Ладошка была тёплой, чуть влажной, с налипшими крошками от печенья, которое дала бабушка в дорогу.
Они ехали молча. За окном начинался подмосковный пейзаж: дачи, теплицы, заправки.
Развод дали через два месяца. Суд в Бутырском районе, зал номер четыре, кондиционер не работал, и судья обмахивалась листком бумаги.
Костя пришёл в костюме. Галина впервые за двенадцать лет видела его в костюме не на чьей-то свадьбе. Тёмно-серый, чуть мятый на плечах. Он похудел.
— Истец настаивает на расторжении брака?
— Да.
— Ответчик согласен?
— Да.
Вот и всё. Двенадцать лет, одна дочь, трёхкомнатная на Бутырской, тысяча разобранных чемоданов, борщ со свёклой и черносливом, обои, которые клеили вместе.
За десять минут.
После суда стояли на крыльце. Костя курил. Раньше он не курил. Зажигалка была новая, прозрачная, с бензином на донышке.
— Квартиру будем продавать? — спросил он.
— Да. Мне с Полиной хватит двушки.
— Я помогу с переездом.
— Не надо.
— Галь.
— Что?
— Мне жаль.
Она посмотрела на него. Щёки впалые, тёмные круги под глазами. Тот самый Костя, который когда-то измазал ей нос обойным клеем. Тот самый. И совсем другой.
— Мне тоже, — сказала она.
И пошла к метро.
Квартиру продали в октябре. Галина с Полиной переехали в двушку в Отрадном. Четвёртый этаж, окна во двор, лифт с зеркалом, в котором она каждое утро видела себя, бледную, с тенями под глазами, но прямую.
Полина пошла в новую школу. Первую неделю плакала вечерами, потом нашла подругу, Дашу, и перестала. Дети гибкие. Они умеют начинать заново быстрее взрослых.
Костя забирал Полину по субботам. Привозил к шести, с мороженым, с виноватым лицом. Галина открывала дверь, кивала и закрывала. Они не разговаривали.
Рита приезжала по средам, с тортом из «Хлеба Насущного» и новостями из детской психологии.
— Ты когда последний раз плакала? — спросила она однажды.
— Не помню.
— Плохой ответ.
— А какой хороший?
— Вчера.
Галина усмехнулась. Филипп, которого Рита зачем-то притащила с собой в переноске, вылез и сразу залез на подоконник. Как дома.
— Я не плачу, Рит. Я просто живу. По-другому.
— По-другому, это как?
— Без чемоданов.
Рита посмотрела на неё долго. Потом кивнула.
В ноябре Галина нашла у себя в сумке ту самую бирку от чепчика. Она завалилась за подкладку. Четыреста двадцать рублей. Размер 0–3 месяца. Производитель из Иваново.
Она повертела бирку в пальцах. Маленький кусочек картона с ниткой. Из-за него всё. Или нет. Не из-за него. Из-за полутора лет вранья, ста восьмидесяти командировок, из-за того, что можно сидеть за столом напротив человека, есть его борщ и молчать о том, что у тебя другая жизнь.
Она выбросила бирку в мусорное ведро.
Вечером Полина пришла из школы, бросила рюкзак в коридоре и крикнула из кухни:
— Мам, а можно Даша завтра к нам придёт? Мы проект по биологии делаем!
— Можно.
— Ты ваще лучшая!
— Не «ваще», а «вообще».
— Ладно, ладно.
Галина стояла в коридоре и слушала, как дочь гремит чайником на кухне. Как открывает холодильник, как шуршит пакетом с хлебом.
Она подошла к раковине в ванной. Кольцо давно исчезло. Она убрала его в коробку с документами ещё в августе. Раковина была чистой, белой, с маленьким сколом у слива, который был здесь, когда они въехали.
Она включила воду. Умыла лицо. Вода была холодной, осенней.
Вытерлась полотенцем и посмотрела в зеркало. Тридцать восемь лет. Короткие ногти. Волосы, которые пора бы подстричь. Глаза, в которых она узнала кого-то, кого давно не видела.
Себя.
Родственники ждали, что я уйду в дом престарелых — а я купила квартиру у моря