Семь лет назад Игорь ушёл, оставив жену с двумя детьми и долгами за квартиру. Теперь он стоит на пороге и звонит в дверь, за которой его давно не ждут. Но открывает совсем не тот человек, которого он рассчитывал увидеть.
Звонок прозвучал дважды. Короткий, потом длинный, как будто палец забыл, как нажимать.
Зоя вытерла руки о полотенце и посмотрела на часы. Без четверти семь. Она никого не ждала.
В глазок она смотреть перестала давно, ещё после того случая, когда ей показалось, что на площадке стоит Игорь. Три года назад. Оказалось, сосед с пятого этажа, похожая куртка. С тех пор она просто стала открывать. Кто бы ни стоял за дверью, вряд ли мог быть хуже того, что уже случилось.
Она повернула замок.
На пороге стоял мужчина в тёмно-синей куртке с надорванным карманом. Левый ботинок стоптан сильнее правого. Скулы обтянуты кожей так, что тени от них падали на шею. Он был похож на Игоря, каким тот мог бы стать, если бы жил неправильно. А впрочем, он и жил неправильно.
— Зоя, — сказал он.
Она не ответила. Рука лежала на двери, и пальцы сжались чуть крепче.
— Это я.
— Вижу.
Она не отступила. Не впустила. Просто стояла и смотрела, как он переминается с ноги на ногу, как перекладывает сумку с одного плеча на другое, как облизывает сухие губы.
— Можно войти?
— Нет.
Он моргнул. Похоже, этого варианта он не предусмотрел.
Семь лет назад Игорь ушёл в мае. Двадцать третьего числа, в четверг. Зоя запомнила, потому что в тот день Лёшке нужно было сдавать деньги на выпускной в детском саду, а Полинке только исполнилось два, и она третью ночь подряд не спала из-за зубов.
Он не оставил записку. Не хлопнул дверью. Просто утром его вещей не стало в шкафу, а на кухонном столе лежали ключи. Два ключа на брелоке с надписью «Анапа». Они купили этот брелок в отпуске за год до того, когда ещё ездили вместе и когда ещё казалось, что всё у них получится.
Зоя тогда долго смотрела на эти ключи. Полинка плакала в комнате, Лёшка стоял рядом и спрашивал, почему мама не моргает. Она не могла объяснить. Что-то внутри остановилось, как механизм, из которого вынули пружину. Ноги были на полу, руки на столе, глаза открыты, но ничего не работало.
Потом заработало.
Потому что дети есть хотели. И за садик платить нужно было. И горячую воду отключили, а бойлер барахлил. Механизм запустился заново, но уже без той пружины, и Зоя поняла, что без неё даже лучше. Легче. Холоднее, но легче.
Первые полгода она ждала, что он позвонит. Не потому что хотела обратно. А потому что так положено: уходишь, звонишь, объясняешь, просишь прощения или хотя бы спрашиваешь про детей. Это минимум. Это тот минимум, ниже которого, как ей казалось, человек не может опуститься.
Он мог.
Телефон молчал. Общие знакомые мялись и отводили глаза. Свекровь, Валентина Павловна, позвонила один раз, через месяц после его ухода, и сказала:
— Зоенька, ты его не вини. У него кризис.
— Валентина Павловна, у меня двое детей, долг за квартиру и кран на кухне течёт. Это не кризис?
После этого свекровь тоже перестала говорить. свекровь тоже замолчала.
Зоя устроилась на вторую работу. Днём бухгалтерия в строительной фирме, вечером подработка: вела учёт для трёх ИП, сидя за ноутбуком после того, как дети засыпали. Экран светился в темноте, и она щурилась, потому что включать верхний свет было жалко. Не электричество жалко. Тишину.
Лёшка пошёл в первый класс без отца. Полинка сказала первое слово «мама», потом второе «ам», потом третье «кот». Слова «папа» в её словаре не появилось до четырёх лет, и Зоя не торопила.
Были ночи, когда она сидела на кухне и грызла сухарь, потому что нормальную еду готовила только детям. Были утра, когда просыпалась за минуту до будильника и лежала, глядя в потолок, пытаясь вспомнить, зачем вставать. А вспоминала всегда одно и то же: Лёшке собрать рюкзак, Полинке надеть колготки, которые она ненавидит. И вставала.
Через год она перестала ждать звонка. Через два подала на алименты. Суд назначил, Игорь не платил. Приставы разводили руками: официального дохода нет, имущества нет, адреса проживания нет. Человек-невидимка.
Через три года она сделала ремонт в коридоре. Сама. Лёшка помогал клеить обои, и они наклеили одну полосу криво, но переделывать не стали. Зоя провела по ней рукой и сказала:
— Пусть будет. Характер стены.
Он засмеялся. Ему было девять, и у него уже был такой смех, от которого хотелось жить дальше.
А теперь Игорь стоял на пороге и говорил «можно войти», как будто выходил за хлебом.
Зоя прислонилась к дверному косяку. Пахло подъездом: сырость, чья-то еда, порошок. От него пахло куревом и чем-то кислым, как от одежды, которую стирали редко.
— Ты что хочешь?
— Поговорить.
— О чём?
— О нас.
Она чуть не рассмеялась. Не от радости и не от злости. От абсурда. «О нас». Как будто «нас» ещё существовало. Как будто «нас» не закончилось в тот четверг, когда на столе остались ключи с анапским брелоком.
— Нас нет, Игорь.
— Зоя, я изменился.
— Рада за тебя.
— Я серьёзно. Я хочу видеть детей. Я хочу попробовать.
— Попробовать что?
Он не ответил. Смотрел на неё и, кажется, ждал, что она сама договорит, сама додумает, сама впустит. Как раньше. Как всегда. Он привык, что она достраивает за него предложения, решения, жизнь.
Но Зоя стояла молча. И молчание это было другое, не то, прежнее, растерянное. Спокойное. Плотное. Как стена, которую оклеили вместе с сыном три года назад.
В квартире за её спиной послышались шаги. Тяжёлые, но не громкие. Мужские.
Игорь посмотрел ей за плечо. Лицо изменилось мгновенно, как будто кто-то дёрнул за нитку внутри. Скулы стали резче, челюсть сжалась.
Из коридора вышел мужчина. Рост под метр восемьдесят пять, широкие ладони, короткая стрижка с проседью на висках. На нём была домашняя футболка, серая, растянутая, из тех, что носят только дома, когда уже не стесняются. Он держал в руке полотенце и вытирал тарелку.
— Зой, кто там?
Она обернулась на секунду.
— Никто. Уже уходит.
Игорь стоял и смотрел на этого человека. На футболку. На полотенце. На то, как он стоит в коридоре их квартиры, как в своей. Потому что это и была его квартира. Уже.
— Это кто? — спросил Игорь. Голос сел.
— Это Тимур, — ответила Зоя. Спокойно. Как отвечают на вопрос о погоде.
— А он тут что делает?
— Живёт.
Слово упало между ними, как монета на кафель. Звонко и окончательно.
Тимур появился в её жизни два года назад. Не романтично, не красиво. Без цветов и ресторанов. Он чинил ей стиральную машину.
Стиралка сломалась в декабре, и Зоя три дня стирала руками, потому что мастер мог прийти только в пятницу. Мастер пришёл, посмотрел, сказал «подшипник», назвал цену. Зоя кивнула. Он починил, она заплатила, он ушёл.
Через неделю машина снова потекла. Она позвонила по тому же номеру. Пришёл другой мастер. Это был Тимур.
Он сел на корточки перед машиной, снял заднюю панель и молча разбирался двадцать минут. Полинка, которой было тогда пять, стояла рядом и смотрела. Она всегда так делала с незнакомыми: не пряталась, не здоровалась, просто стояла и изучала.
— Твоя? — спросил Тимур, не поворачиваясь.
— Моя.
— Серьёзная.
Полинка кивнула, хотя он не видел.
Он починил машину, денег не взял, потому что предыдущий мастер, по его словам, «напортачил». Зоя налила ему чай. Он выпил, поблагодарил и ушёл. Ничего не произошло.
А потом произошло. Не сразу, не вдруг. Он пришёл через месяц, потому что потёк кран. Она нашла его номер в истории вызовов и позвонила сама, потому что других мастеров не знала. Так она себе объясняла. Кран он починил за десять минут. Чай она снова налила. В этот раз он остался на двадцать минут дольше.
Лёшка относился к нему настороженно. Не грубил, но и не разговаривал. Сидел в своей комнате и слушал, о чём они говорят на кухне, через стену, думая, что его не слышно. Но стены в панельных домах тонкие, и Зоя знала, что он подслушивает, и не мешала. Пусть слушает. Пусть сам решит.
Через полгода Тимур остался ночевать. Лёшке было одиннадцать, и он утром вышел на кухню, увидел чужую чашку в сушилке и спросил:
— Мам, он теперь с нами живёт?
— Не знаю ещё. А ты как?
Он подумал. Серьёзно, по-взрослому, наклонив голову чуть набок, и она увидела в нём Игоря. Не того Игоря, который ушёл, а того, который когда-то был другим. Или ей казалось, что был.
— Если он нормальный, то пусть, — сказал Лёшка.
Зоя кивнула и отвернулась к плите, потому что глаза защипало. Не от лука. Лука на плите не было.
Тимур был нормальный. Она проверяла это каждый день, как проверяют температуру у ребёнка после болезни: привычно, незаметно, с тревогой, которая не уходит до конца.
Он не обещал. Это было главное. Игорь обещал всё: ремонт, отпуск, «я изменюсь», «завтра начну». Тимур не обещал. Он просто делал. Полку повесил. Лёшке помог с математикой, причём не решил за него, а сидел рядом два часа и ждал, пока тот сам дойдёт. Полинке купил пластилин, дорогой, мягкий, и они лепили вместе каких-то чудовищ с рогами и хвостами.
Он не пытался стать отцом. Не говорил «я вам как отец» и не требовал, чтобы его так называли. Лёшка звал его по имени. Полинка тоже, но иногда, засыпая, бормотала «Тимуш», и от этого у Зои сжималось что-то в районе рёбер.
Она боялась. Каждый вечер, засыпая рядом с ним, она ждала, что утром увидит пустой шкаф и ключи на столе. Это не прошло до конца, и, может быть, не пройдёт никогда. Но с каждым месяцем страх становился тише, как звук поезда, который уже проехал.
Тимур знал про Игоря. Не подробности, а суть: был муж, ушёл, семь лет тишины. Он ни разу не сказал про него плохого. Ни разу не спросил «а если вернётся?». Как будто этот вопрос не имел значения. Или как будто ответ был очевиден.
И вот Игорь стоял на площадке и смотрел на Тимура, который вытирал тарелку полотенцем и не знал, что человек перед ним когда-то спал на этой же кровати, ел за этим же столом, жил в этих же стенах.
Или знал. По тому, как он чуть выпрямился и положил полотенце на плечо, Зоя поняла: знал.
— Зой, всё нормально? — спросил он.
— Да. Иди. Я закрою.
Тимур кивнул и ушёл в кухню. Без драмы, без выяснений. Просто кивнул и ушёл, потому что доверял ей. Зоя повернулась к Игорю.
У него побелели костяшки пальцев на ручке сумки.
— Значит, вот так, — сказал он.
— А как ты думал?
— Я думал, ты одна.
— Я и была одна. Семь лет. А потом перестала.
Он переступил с ноги на ногу. Ботинок скрипнул по плитке.
— Зоя, я имею право видеть своих детей.
— Имеешь. По закону. Подавай в суд на порядок общения. Адрес суда тот же, где тебе алименты назначили. Которые ты ни разу не заплатил.
Она говорила ровно. Без злости, без дрожи. И это пугало его больше, чем если бы она кричала. По его лицу это было видно: он ожидал слёз, обвинений, может быть, даже истерики. Он к этому подготовился. К спокойствию он готов не был.
— Я хочу поговорить с Лёшкой.
— Лёшке тринадцать. Он сам решит, хочет ли он с тобой говорить.
— А Полина?
— Полине девять. Она не знает, кто ты.
Это попало в цель. Он отступил на полшага, как от удара, и она видела, как у него дёрнулся кадык. Сглотнул. Он не знал, что на это ответить, потому что ответить было нечего.
Лёшка стоял в коридоре за углом. Зоя чувствовала его присутствие, как чувствуют сквозняк: не видишь, но знаешь, что дверь открыта.
Она закрыла входную дверь, повернула замок и прислонилась к ней спиной. Постояла секунду. Потом пошла по коридору.
Он сидел на полу возле своей комнаты, подтянув колени к груди. Тринадцать лет, метр шестьдесят восемь, длинные руки, которые он ещё не научился девать. Наушники на шее, телефон зажат в ладони.
— Ты слышал?
— Угу.
— И как ты?
Он не ответил сразу. Ковырял ногтем шов на джинсах и смотрел куда-то мимо неё.
— Это он?
— Да.
— Тот самый?
— Тот самый.
Молчание. На кухне тихо звякнула посуда. Тимур мыл тарелки.
— Мам, я не хочу с ним разговаривать.
— Не надо.
— Может, потом. Не сейчас.
— Хорошо.
Она села рядом с ним на пол. Паркет был холодный, и она подложила под себя край кофты. Они сидели рядом, и обоим было одинаково странно, и обоим было одинаково понятно, что прямо сейчас ничего делать не нужно.
Лёшка прислонил голову к стене и сказал:
— Он постарел.
— Ты его помнишь?
— Немного. Он ел яичницу и всегда просил кетчуп.
— Да. Это правда.
— И ещё громко чихал. Полинка пугалась.
Зоя улыбнулась. Не потому что было весело. А потому что он запомнил именно это: кетчуп и чихание. Не уход, не пустой шкаф, не мамины красные глаза по утрам. Кетчуп.
Полинка вернулась из комнаты с пластилиновой фигуркой в руке. Зелёная, с четырьмя лапами и чем-то вроде крыльев.
— Мам, смотри, это дракон-кот.
— Красивый.
— А кто приходил? Я слышала звонок.
— Старый знакомый. Перепутал адрес.
Полинка пожала плечами и унесла дракона-кота обратно. Она не умела врать, но и обмана не чувствовала. Мама сказала «перепутал адрес», значит, перепутал. Ей девять, и её мир ещё держится на маминых словах, как потолок на балках.
Зоя посмотрела ей вслед. Коса чуть растрёпана, носки разные: один белый, один серый. Привычка, с которой она боролась до семи лет, а потом перестала. Пусть будет. Характер ног.
Она думала: сказать ей? Когда-нибудь. Не сейчас. Сейчас не нужно. Полинка знает Тимура, знает Лёшку, знает маму. Этого хватает.
А человек на площадке с надорванным карманом, этот человек для неё никто. Биология, набор хромосом, фамилия в свидетельстве о рождении. Не больше. И, может быть, когда-нибудь Зоя расскажет ей правду, всю, целиком, с кетчупом и пустым шкафом. Но это будет позже. Когда Полинка сможет вынести. Когда у неё появятся свои слова для того, что чувствует мать, которую оставили.
Вечером Тимур лежал рядом и листал телефон. Зоя смотрела в потолок. На потолке была трещина, тонкая, от окна к люстре. Она появилась четыре года назад и с тех пор не росла, но и не исчезала. Просто была.
— Тимур.
— М?
— Он хочет видеть детей.
Тимур отложил телефон. Повернулся к ней.
— Ты как?
— Нормально.
Он не стал переспрашивать. Не стал говорить «ты точно в порядке?» или «я за тебя волнуюсь». Просто положил руку ей на живот, тяжёлую, тёплую, и она почувствовала эту тяжесть как якорь.
— Если он будет давить, скажи. Я рядом.
— Знаю.
— Но решать тебе.
— Знаю.
Она накрыла его руку своей. Пальцы у него были шершавые, с мозолью на большом. Руки человека, который чинит вещи. Который не уходит.
Трещина на потолке была похожа на реку на карте. Зоя думала о том, что реки не исчезают. Они меняют русло, пересыхают, разливаются. Но исчезнуть не могут. И прошлое тоже не исчезает. Оно просто перестаёт быть настоящим.
На следующий день Игорь пришёл снова. В десять утра, когда дети были в школе. Он позвонил один раз. Коротко.
Зоя открыла. На этот раз он выглядел иначе: побрился, куртку сменил на пиджак, из-под которого торчал воротник белой рубашки. Рубашка была мятая. Он старался, но не умел.
— Я нашёл работу, — сказал он с порога.
— Поздравляю.
— Я хочу платить алименты.
— Ты и так должен. За семь лет.
— Я знаю. Я начну.
— Начни.
Он помялся.
— Можно хотя бы на лестнице поговорить? Не в двери?
Она вышла на площадку. Дверь оставила открытой. Это не было приглашением. Это было: я могу уйти в любой момент.
Они стояли друг напротив друга. Он был выше неё на голову, но сейчас казалось наоборот.
— Зоя, я не прошу тебя обратно.
Она подняла брови.
— Серьёзно. Я не за этим. Я понимаю, что там… что у тебя человек.
— Имя у него есть.
— Тимур. Я понял.
Пауза. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Сквозняк потянул снизу, холодный, с запахом мокрого бетона.
— Я хочу знать своих детей, — сказал он тише. — Я понимаю, что опоздал. Я понимаю, что мне нечем это компенсировать. Но они есть. И я есть.
— Ты есть сейчас. А где ты был, когда Лёшка сломал руку в третьем классе? Когда Полинка в четыре года попала в больницу с пневмонией? Когда я не спала по три часа в сутки и работала на двух работах?
Она не повышала голос. Каждое предложение звучало как гвоздь, который вбивают медленно и аккуратно.
— Ты выбрал уйти. Ты не позвонил ни разу. Ни одного сообщения за семь лет. Ни «как дела», ни «с днём рождения». Ничего.
Он стоял, и его нижняя губа мелко дрожала, как у ребёнка перед плачем.
— Я боялся.
— Чего?
— Всего. Тебя. Их. Себя.
— Это не объяснение, Игорь. Это слова.
Он опустил голову.
Зоя вернулась в квартиру и закрыла дверь. Прислонилась к ней. Постояла. Потом прошла в ванную, открыла воду и подставила запястья под холодную струю. Это помогало. Она не помнила, когда научилась этому приёму, но он работал: холодная вода на запястьях возвращала в тело, когда мысли начинали уплывать.
В зеркале она увидела себя: русые волосы в хвосте, тёмно-зелёная кофта, морщинка между бровей, которой не было семь лет назад. Тридцать восемь лет. Две работы. Двое детей. Один мужчина, который остался. Один, который вернулся.
Она закрыла воду и вытерла руки. Полотенце пахло стиральным порошком, тем, который покупал Тимур, потому что он единственный не вызывал аллергию у Полинки. Такая мелочь. И такая огромная разница между человеком, который знает, какой порошок нужен, и человеком, который не знает, в каком классе его сын.
Лёшка пришёл из школы в три. Бросил рюкзак у двери, как обычно. Снял кроссовки, не развязывая, как обычно. Пошёл на кухню, как обычно.
Но остановился в коридоре.
— Мам, он приходил?
Она не стала спрашивать, откуда знает. Подъездные камеры, соседи, собственная интуиция. Неважно.
— Приходил.
— И?
— Хочет общаться.
Лёшка открыл холодильник, достал кефир, налил в стакан. Выпил стоя, не садясь. Привычка Тимура. Зоя заметила и промолчала.
— Мам, а он может заставить?
— Через суд может. Но суд учитывает мнение ребёнка с десяти лет. Тебе тринадцать.
— То есть я могу сказать, что не хочу?
— Можешь.
Он поставил стакан в раковину. Кефир оставил белую полоску на стекле.
— Я подумаю.
— Хорошо.
— Но не сейчас.
— Хорошо.
Он ушёл к себе. Через стену она услышала, как он включил музыку. Тихо, почти на грани слышимости. Это означало, что он думает. Громкая музыка означала «нормально». Тихая «переваривает». Она выучила его звуковой код за тринадцать лет и никогда не ошибалась.
Неделя прошла без визитов. Зоя почти поверила, что Игорь снова исчез, как умел. Растворился, ушёл, перестал существовать. Но в понедельник в школу позвонили.
Классный руководитель Лёшки, Елена Сергеевна, набрала Зою в обед.
— Зоя Андреевна, к нам обращался мужчина, представился отцом Алексея. Просил передать ему записку.
— Какую записку?
— Конверт. Я не вскрывала. Но обязана вас уведомить.
Зоя стиснула зубы так, что заныли дёсны.
— Не передавайте. Я заберу сама.
Она приехала в школу после работы. Елена Сергеевна передала конверт: белый, обычный, без марки. Внутри листок, сложенный вдвое. Почерк Игоря, косой, с наклоном вправо, буквы налезают друг на друга.
«Лёша, привет. Это папа. Я понимаю, что ты злишься. Я хочу объяснить. Позвони, если хочешь. Номер внизу.»
И номер телефона.
Зоя сложила записку обратно в конверт. Руки не дрожали. Она приехала домой, положила конверт на стол в Лёшкиной комнате и ничего не сказала.
Вечером он вышел на кухню. Конверт был у него в руке.
— Прочитал?
— Да.
— И?
Он положил конверт на стол.
— Мам, он написал «позвони, если хочешь». А если я не хочу?
— Тогда не звони.
— А если потом захочу?
— Позвонишь потом.
Он кивнул. Забрал конверт и ушёл. Она не знала, выбросил он его или сохранил. И не стала проверять.
Прошёл месяц. Тимур по субботам возил Полинку на кружок по лепке, и она каждый раз возвращалась с глиняной фигуркой, кривой, с отпечатками маленьких пальцев. Фигурки стояли на подоконнике в кухне, и их стало так много, что Зоя сказала:
— Скоро подоконник треснет.
Полинка посмотрела на неё серьёзно, как умеют только дети, которые не понимают шуток, но чувствуют интонацию.
— Не треснет. Я считала. Ещё семь поместится.
Тимур засмеялся. У него был смех, который начинался беззвучно, в животе, и только потом выходил наружу. Зоя каждый раз слышала это «до» и «после», и ей нравилось то, что между.
Лёшка стал чаще уходить к себе. Не демонстративно, не хлопая дверью. Просто больше молчал. Зоя не лезла. Она знала, что в тринадцать лет молчание бывает полезнее разговоров. Она ждала.
В один из вечеров он вышел на кухню, когда Тимур и Полинка уже спали. Зоя сидела с ноутбуком, доделывала отчёт.
— Мам.
— М?
— Я ему написал.
Она закрыла ноутбук. Медленно, как закрывают книгу, которую дочитали до важного места.
— Что написал?
— Что я не злюсь. Что просто не знаю, о чём с ним говорить.
Она кивнула.
— Он ответил?
— Да. Написал «я тоже не знаю». И смайлик.
Лёшка скривился.
— Мам, какой смайлик? Мне тринадцать, а не пять.
Она улыбнулась.
— Дай ему время. Он не умеет.
— Ты его защищаешь?
— Нет. Я описываю.
Он стоял в дверном проёме, одной ногой в коридоре, другой на кухне. Между «уйти» и «остаться». Между ребёнком и подростком. Между отцом, которого не было, и мужчиной, который вытирал тарелки.
— Мам, Тимур, он нормальный.
— Я знаю.
— Нет, я в смысле, что он правда нормальный. Не как «нормально, сойдёт». А нормальный-нормальный.
— Я поняла.
Он кивнул и ушёл. Из-за стены через минуту потянулась музыка. Громкая.
Значит, нормально.
Игорь позвонил через две недели. На этот раз не пришёл, а позвонил. Голос в трубке звучал не так, как на площадке. Тише. Без претензий.
— Лёшка мне написал.
— Я знаю.
— Спасибо.
— Не за что. Это его решение.
— Я хочу увидеть его. Не дома. В кафе, на нейтральной территории. Если он согласится.
— Спроси у него. У него есть номер.
Пауза.
— Зоя, и ещё. Я начал платить алименты. Первый перевод вчера.
Она проверила телефон. Перевод был. Небольшой, но был.
— Хорошо.
— Я не прошу прощения. Не потому что не хочу. Потому что это слово ничего не весит после семи лет. Я хочу делать. Не говорить.
Она молчала. За окном проехал трамвай, и стёкла мелко задребезжали.
— Делай, — сказала она и положила трубку.
Лёшка встретился с Игорем в субботу. В кафе у метро, где продают блины с ветчиной и горячий шоколад, который Лёшка любил с восьми лет.
Зоя не пошла. Тимур тоже. Они остались дома с Полинкой, которая лепила очередную фигурку, на этот раз «медведь-птица», и не подозревала, что в трёх кварталах от дома её брат сидит напротив человека, которого она не знает.
Лёшка вернулся через полтора часа. Молча снял кроссовки, молча прошёл в комнату, молча закрыл дверь.
Зоя подождала десять минут и постучала.
— Можно?
— Угу.
Он сидел на кровати, наушники на шее. Телефон лежал рядом.
— Как?
— Нормально.
— Нормально-нормально?
Он чуть улыбнулся.
— Нет. Просто нормально. Он рассказывал, где был. Работал на стройках. Жил в каком-то городе, название смешное, я забыл. Потом вернулся.
— Ты ему что-нибудь сказал?
— Сказал, что у меня тройка по физике.
Зоя моргнула.
— А он?
— Сказал, что у него тоже была тройка.
Они помолчали.
— Мам, он странный. Как будто не знает, как со мной разговаривать.
— Не знает.
— А Тимур знает.
— Тимур два года учился.
— А этот?
— Этот только начинает.
Лёшка лёг на спину и уставился в потолок.
— Ладно, — сказал он.
И это «ладно» звучало как начало чего-то. Не прощения, нет. Скорее как разрешение попробовать. Как дверь, приоткрытая на щель, через которую можно увидеть свет, но ещё нельзя войти.
Зоя стояла у окна на кухне и смотрела, как темнеет. Фонарь во дворе мигнул и зажёгся. Оранжевый свет лёг на мокрый асфальт. На подоконнике стояли Полинкины фигурки: дракон-кот, медведь-птица, и ещё одна, без названия, просто ком глины с глазами.
На столе лежал телефон. В нём сообщение от Игоря: «Спасибо, что разрешила».
Она не разрешала. Она не запрещала. Она просто убрала руки и дала ребёнку решить самому.
Тимур подошёл сзади. Положил подбородок ей на макушку. Он делал так, когда не знал, что сказать. Она к этому привыкла и не хотела отвыкать.
— Всё хорошо? — спросил он.
— Не знаю. Но не плохо.
Он кивнул. Она почувствовала, как двигается его подбородок на её голове.
Фигурки на подоконнике стояли ровным рядом. Кривые, неровные, с отпечатками маленьких пальцев, они всё равно стояли. Не падали. Места хватало.
Зоя подумала: может, ещё семь и правда поместится. Полинка считала.
— Как это — нет квартиры? — в ужасе спросил он. — Куда ты её дел?