Я как раз пересчитывала накладные в подсобке, когда запищал домофон. На пороге стояла Нина, сестра моего бывшего мужа. Без звонка, без предупреждения – просто пришла в магазин в разгар рабочего дня.
Я тружусь старшим продавцом в магазине стройматериалов. У нас как раз начался сезон, народ сметал всё: краску, кисти, плёнку для теплиц. Отойти было нельзя, но Нина стояла и смотрела на меня через стекло так, будто я обязана всё бросить.
– Ты надолго? – уточнила я, вытирая руки о рабочую тряпку.
– Разговор есть.
Она прошла в подсобку, села на стул у моего стола. Нина младше меня на шесть лет, ей тридцать четыре, работает риелтором. Белая блузка, юбка, на шее платок. Она всегда так одевалась, даже в субботу. Я в своей спецодежде с логотипом магазина чувствовала себя при ней мешком с цементом.
– Ты правда решила всё лето сидеть на своей даче? – начала она.
Я кивнула. Дачу я купила три года назад, после того как мы с Виктором развелись. Кредит ещё плачу. Участок небольшой, дом крепкий, но всё требовало рук: забор местами покосился, в теплице надо было менять землю, да и просто хотелось пожить спокойно.
– А мама? – Нина посмотрела на меня в упор. – Ты же знаешь, ей уже тяжело одной.
Свекровь моя бывшая, Антонина Сергеевна, жила в своей квартире в девяти остановках от меня. Ей недавно исполнилось семьдесят восемь. Она ходила сама, но медленно, опираясь на палку. После того как у неё год назад случился гипертонический криз, мы с Виктором договорились, что будем помогать по очереди. Но после развода Виктор уехал в другой город, и вся забота легла на меня. Я не отказывалась. Покупала продукты, возила её в поликлинику, готовила еду на несколько дней.
– Не знаю, – отозвалась я. – А что?
– Какая дача? Твоя очередь ухаживать за свекровью, – отчеканила Нина.
Я положила накладные на стол.
– Нина, – произнесла я, стараясь говорить ровно, – я же не отказываюсь. Я предложила график. Давай поделим лето пополам. Я возьму июнь, ты июль. Или наоборот.
– У меня работа, – отрезала она. – Я не могу бросить клиентов. У меня показы, сделки.
– А у меня, по-твоему, что? – я обвела рукой подсобку. – Я тоже работаю. У меня сезон. И дача не для развлечения, мне там нужно забор починить, пока сосед не подал жалобу.
Нина сжала губы. Она всегда так делала, когда ей не нравилось то, что она слышит.
– Ты же всё равно одна, – заговорила она другим тоном, мягче. – Куда тебе торопиться? А мама… сама понимаешь.
Вот это ‘ты же всё равно одна’ резануло сильнее всего. Значит, мои планы – не важны. Моя купленная на мои же деньги дача – блажь. А её работа – святое.
– Тогда давай наймём сиделку на лето, – предложила я. – Сложимся пополам. Ты же в недвижимости, у тебя наверняка есть знакомые, которые подскажут хорошего человека.
Нина посмотрела на меня так, будто я предложила отправить её мать в богадельню.
– Сиделку? – переспросила она. – Ты серьёзно? Это же наша мама. Родной человек. А ты хочешь откупиться.
– Я не хочу откупиться. Я хочу жить своей жизнью. И хочу, чтобы ты тоже участвовала, а не только говорила, как надо.
Нина встала.
– Ладно. Потом договорим.
И ушла. Я осталась в подсобке и понимала, что разговор не закончен. Он только начался.
Вечером я позвонила Антонине Сергеевне. Она была моей свекровью одиннадцать лет, и за эти годы я привыкла к ней. Не могу сказать, что мы были подругами, но отношения у нас были ровные. Она никогда не лезла в нашу с Виктором жизнь. Когда мы развелись, она сказала: ‘Жаль, конечно, но ты не пропадёшь’. И всё. Не было ни сцен, ни обид.
– Антонина Сергеевна, – обратилась я, – я хотела с вами посоветоваться.
И рассказала про разговор с Ниной. Не жаловалась, просто объяснила ситуацию. Свекровь выслушала молча.
– Ох, – вздохнула она. – Нинка-то какова.
– Я не отказываюсь помогать, – повторила я. – Просто летом хочу быть на даче. У меня там дел много.
– Езжай, – разрешила она. – Я не пропаду. Нинке давно пора повзрослеть.
Но я понимала, что если просто уеду, Нина устроит мне потом такое, что мало не покажется. Она умела говорить правильные слова. ‘Ты же была ей как дочь’, ‘Она тебя всегда защищала перед Виктором’, ‘Неужели ты не можешь потерпеть одно лето’. Я это всё уже слышала.
Через два дня Нина написала мне сообщение. Длинное, на несколько экранов. Я прочитала его, стоя на кухне у плиты, помешивая кашу. Потом выключила плиту, отставила кастрюлю и села за стол.
‘Я всё поняла. У тебя своя жизнь, у меня своя. Но мама – это важно. Ты была в нашей семье одиннадцать лет. Мы тебя приняли. А теперь ты выбираешь дачу. Что я скажу сыну? Что его бабушку бросили?’
От этих слов стало тошно. Я не бросала. Я предлагала разделить обязанности. Я предлагала нанять сиделку. Я говорила, что могу приезжать раз в неделю. Но в её картине мира я должна была сидеть со свекровью с утра до вечера, пока она сама будет показывать квартиры.
Я не стала отвечать сразу. Убрала телефон, открыла блокнот. Выписала на листок цифры: сколько я трачу на продукты для Антонины Сергеевны в неделю, сколько раз вожу её к врачу, сколько часов провожу у неё. Получилось, что я делаю в среднем шесть визитов в неделю. Нина – один, по выходным, и то не всегда.
Потом я позвонила Виктору. Он жил в другом городе, но с матерью созванивался раз в неделю.
– Слушай, – начала я без предисловий, – твоя сестра считает, что я обязана всё лето сидеть с твоей матерью. Ты тоже так думаешь?
Виктор помолчал.
– Ну… мама уже немолодая.
– Я знаю. Я не спорю. Но почему никто из вас не хочет участвовать? Почему вы оба считаете, что это моя обязанность?
– Мы не считаем…
– Считаете. Потому что я вам удобна. Я всегда была удобной. А теперь, когда я говорю, что хочу пожить для себя, вы делаете из меня эгоистку.
Он снова замолчал. Я слышала в трубке, как у него на фоне шумит улица.
– Ладно, – выдавил он наконец. – Я поговорю с Ниной.
– Не надо. Я сама разберусь.
Я отключилась. Разговор с бывшим мужем не принёс облегчения. Он как будто не понимал, о чём я. Для него всё было просто: мама старенькая, кто-то должен помогать, и почему бы не я.
В пятницу я заехала к Антонине Сергеевне после работы. Привезла гречку, кефир, творог, курицу. Она сидела в кресле у окна, смотрела телевизор. Когда я вошла, сняла обувь в прихожей, прошла на кухню, поставила пакет, вернулась в комнату. Свекровь выключила звук телевизора.
– Нинка была у меня вчера, – сообщила она.
– И что?
– Сидела, плакала. Говорит, что ты её совестишь.
От неожиданности я даже села.
– Я? Её?
– Говорит, ты требуешь, чтобы она бросила работу и сидела со мной. А она не может. У неё обязательства.
Я почувствовала, как внутри поднимается злость. Не гнев, а именно злость – холодная, тягучая. Она всё перевернула. Теперь выходило, что я нападала, а она защищалась.
– Антонина Сергеевна, – я посмотрела на неё, – я не требовала, чтобы она бросала работу. Я предложила разделить график. Или нанять сиделку и скинуться. Она отказалась и ушла от разговора. А теперь рассказывает вам, что я её совещу?
Свекровь покачала головой.
– Я так и знала, что она что-то напутала. Нинка всегда была мастерица перевирать.
Я промолчала. На кухне у неё закипел электрический чайник. Я пошла, заварила ей чай, принесла кружку.
– Я не отказываюсь от вас, – проговорила я тихо. – Но и поддаваться на шантаж не собираюсь.
Она взяла кружку, подула.
– А ты и не поддавайся. Я в своём уме. Если мне нужна будет помощь, я позвоню. А Нинке я сама объясню.
В субботу утром я собрала сумку, загрузила в машину инструменты, ящик с уже подросшей рассадой томатов и мешок с удобрениями и поехала на дачу. У меня старенький седан, но для этих вещей его хватало. Дорога заняла час сорок. Когда я свернула на грунтовку и увидела свой участок, с плеч как будто упал тяжёлый груз.
Я открыла калитку, прошла к дому. Всё было на месте: небольшой деревянный дом, теплица, пара грядок с озимым чесноком. У соседей справа уже вышли на участок и чем-то стучали. У меня внутри что-то отпустило.
В первый же день я разобрала сумку, протёрла пыль в доме, проверила счётчик. Потом взяла уровень и вышла к забору. Две секции действительно повело. Я натянула перчатки, нашла шуруповёрт, стала разбирать. Работа несложная, но кропотливая. Я сняла старые доски, отпилила гнилые концы. Руки делали привычное, а голова отдыхала.
Телефон зазвонил в три часа. Нина.
– Ты уехала? – поинтересовалась она без приветствия.
– Да.
– А мама? Я звонила ей, она не берёт трубку.
Я отложила доску, вытерла лоб.
– Вчера вечером она брала. Я ей звонила.
– А сегодня не берёт. Ты должна вернуться.
– Нина, – проговорила я спокойно, – я на даче. Антонина Сергеевна знает, что я уехала. У неё есть мой номер, твой номер, номер Виктора. Если ей станет плохо, она позвонит.
– Ты просто бросила её!
– Я не бросала. Я приезжала в пятницу, привезла продукты. И я буду приезжать раз в неделю. Остальное – ваша с братом ответственность.
Она бросила трубку. Я постояла с телефоном в руке, потом положила его на подоконник. Внутри было муторно, но не так, как в первый раз. Я будто наконец сказала то, что давно должна была сказать.
Через час Нина написала: ‘Ты пожалеешь. Мама тебя любила, а ты ей это. Ты пользовалась ею, когда вам с Виктором нужна была помощь с первым взносом за квартиру, а теперь она тебе не нужна. Всё ясно’.
Это было уже за гранью. Квартира, в которой мы жили с Виктором, была куплена в ипотеку на нас двоих. Свекровь тогда действительно помогала нам деньгами на первый взнос, но я вернула ей эти деньги через два года, после того как получила повышение. Виктор этого даже не знал. Я никому не говорила.
Я перечитала сообщение и не ответила. Впервые за долгое время я не стала оправдываться. Просто заблокировала номер на время. Пусть остынет.
Вечером я позвонила Антонине Сергеевне. Она ответила сразу.
– Живая я, – заверила она бодро. – Нинке скажи, пусть не паникует.
– Она вам звонила?
– Пять раз. Я ей сказала, чтобы успокоилась. Она решила, что ты меня подговорила.
– Я не подговаривала.
– Да знаю. Ты езжай, отдыхай. Я сама с ней разберусь.
Я поужинала, села на крыльцо. Небо было ясное, пахло прогретой землёй и крапивой. Где-то на соседнем участке включили воду. Я смотрела на свой забор, наполовину разобранный, и думала, что настоящая беда – не в Нине. А в том, что я сама долгое время считала: если я могу – значит, должна. Могла подменить, могла посидеть, могла привезти. И постепенно все вокруг привыкли, что именно я решаю все вопросы.
Прошло три дня. Я почти не доставала телефон. С утра работала на участке, днём в жару уходила в дом, варила суп с гречкой, ела с хлебом. Нина молчала. Антонина Сергеевна звонила каждый вечер: рассказать, что съела, что болит нога, что приходила соседка. Я слушала, не перебивала.
На четвёртый день позвонил Виктор.
– Привет. Ты как?
– Нормально. Работаю.
– Слушай, Нина мне звонила. Говорит, ты мать бросила.
Я села на перевёрнутое ведро.
– Виктор, я не бросала. Я на даче. Помогаю, как могу. Но не собираюсь сидеть с ней круглосуточно только потому, что твоя сестра так решила.
– А кто тогда будет сидеть?
– Ты. Или она. Или сиделка.
– Сиделка – это дорого.
– Дорого – это когда у человека резко ухудшается здоровье из-за того, что он один, а скорая едет сорок минут. А мы можем скинуться и нанять человека на несколько часов в день. Давай посчитаем.
Он долго молчал. Потом сказал:
– Я подумаю.
И положил трубку.
Через неделю ко мне приехала Нина. Сама. Я как раз приколачивала новую доску к забору, когда услышала, как у калитки остановилась машина. Выглянула – её белый кроссовер. Она вышла, постояла, оглядела участок.
– Можно? – спросила она.
– Проходи.
Она подошла. Я отложила молоток, сняла перчатки.
– Ты что, сама забор делаешь?
– Ну да.
– А нанять?
– У меня кредит. И руки есть.
Она кивнула. Мы прошли на веранду. Я принесла два стакана и бутылку воды из холодильника. Нина села, сложила руки на коленях.
– Я приехала извиниться, – призналась она, глядя в сторону. – Я была неправа.
Я не ответила. Просто села напротив.
– Мама мне рассказала про деньги. Про то, что ты вернула первый взнос. Я не знала.
– Это было давно.
– Всё равно. И ещё… я навещала её в понедельник. Она сказала, что ей не нужно, чтобы с ней сидели. Ей нужно, чтобы продукты привозили и помогали с уборкой. Она самостоятельная.
– Я ей это и говорила.
– Понимаешь, у меня… – Нина замолчала. – Я боюсь, что упустила время. Что пока я строила карьеру, мама состарилась. И теперь я пытаюсь наверстать за твой счёт. Это неправильно.
Я посмотрела на неё. В этот момент она не выглядела той уверенной женщиной из подсобки. Обычная, растерянная, с покрасневшими глазами.
– Давай так, – предложила я. – Июнь я буду на даче, но по вторникам и пятницам езжу к Антонине Сергеевне. Продукты, готовка, прогулка. Остальные дни – ты. В июле я вернусь в город, и мы поделим неделю пополам. Если не сможешь – предупреди, наймём сиделку.
– Хорошо, – тихо сказала она.
Через месяц я вернулась в город. Забор был починен, в теплице посажены помидоры. На даче стало уютно, и я знала, что вернусь туда в любой свободный день.
В первый же вечер я заехала к Антонине Сергеевне. Она открыла дверь, улыбнулась. В квартире пахло варёной курицей. На столе стоял блендер.
– Нина приезжала, – рассказала она. – Два раза за неделю. Привезла мне какой-то суп в контейнерах. Я ей говорю: я не больная, я сама могу. А она: мам, я хочу как лучше.
– Это хорошо, – откликнулась я.
– Хорошо. Только суп пересолен.
Мы обе засмеялись.
Через несколько дней я позвонила Нине. Спросила, как дела. Она говорила устало, но спокойно.
– Я поняла, что не могу бросить работу, – поделилась она. – Но и больше не могу делать вид, что мама меня не касается. Мы наняли женщину, которая приходит три раза в неделю. Готовит, убирает, ходит с ней в магазин. Я плачу половину.
– А вторая половина?
– Виктор скидывается. Я ему позвонила и всё объяснила.
Я удивилась. Виктор редко кому-то что-то платил. Но, видимо, сестра смогла до него достучаться.
– И ты не против? – уточнила Нина.
– Я не против. Лишь бы человек был надёжный. Я тоже могу скидываться, если нужно.
– Пока справляемся.
Я стояла у окна в своей квартире и смотрела на детскую площадку во дворе. На душе было спокойно. Впервые за долгое время я не чувствовала себя виноватой.
Осенью Нина предложила вместе съездить на дачу. Я удивилась, но согласилась. Мы провели там выходные. Она удивлялась, как я сама выровняла забор, и всё повторяла, что у неё бы не хватило терпения. А вечером мы сидели на крыльце, и она вдруг сказала:
– Я думала, ты просто сбежала. А ты, оказывается, впервые поставила нас перед фактом, что у тебя тоже есть жизнь.
– Не сразу, – ответила я. – Я пыталась договориться по-хорошему.
– Я не слышала. Я слышала только то, что хотела слышать.
Я промолчала. Темнело, и где-то вдалеке зажёгся фонарь у соседского дома.
Встань пораньше и маме суп свари, — потребовал муж. — Пусть маме суп варганит тот, кто из неё родился