Я стояла в ванной и смотрела на лужу, которая опять натекла из-под стиральной машины. Вода дошла до порога и впиталась в коврик. Машина гудела, потом останавливалась и не отжимала. Бельё после неё было мокрое насквозь, хоть выжимай руками. Я выключила её из розетки и позвонила мужу.
– Алло, – ответил он сразу.
– Стиралка опять встала. Это уже не починить. Я смотрела, сейчас в одном магазине акция, нормальная машина тридцать четыре тысячи. Давай в рассрочку возьмём.
– Ань, какие тридцать четыре? У меня на карте четырнадцать до зарплаты. И кредит за машину ещё висит.
– А мне что, в тазу стирать? У нас простыни, полотенца, твоя рабочая одежда. Она уже два месяца через раз работает.
– Подожди до следующего месяца, – сказал он. – Может, подработка будет. Или бонус обещали.
Я молчала, прижав телефон плечом.
– Ань, я на объекте. Вечером поговорим.
И сбросил.
Я собрала лужу тряпкой, выжала её в ведро, вылила. Машина стояла с выпирающей панелью, и я её почти ненавидела. Она досталась нам от прежних хозяев вместе с квартирой. Мы въехали четыре года назад, и уже тогда она гремела. Осенью вызывала мастера, он сказал, что подшипник сыплется, насос еле тянет, ремонт выйдет в половину цены новой. Муж тогда ответил: ‘Пока крутится – пусть крутит’. Вот она и крутилась.
Я работаю воспитателем в детском саду. Зарплата приходит два раза в месяц и почти сразу уходит на продукты, коммуналку, проезд и лекарства маме. Мама живёт отдельно, в трёх остановках от нас, я по вторникам помогаю ей с покупками, потому что тяжёлые сумки она уже не носит.
Муж – прораб в строительной фирме. Они делают ремонты в офисах, иногда в новостройках. Он отвечает за бригады, сметы, чтобы всё сходилось, и у него вечно кто-то не вышел, не довёз, не то купил. Работает с восьми до восьми, часто и по субботам. Деньги приносит нормальные. Но тратит их так, будто мы живём в благотворительном фонде, который раздаёт всем, кроме семьи. То племяннику на учёбу, то другу на ремонт, то тёте на юбилей. Он не жадный. Щедрый. Только щедрость эта почему-то всегда не в мою сторону.
Вечером он пришёл в девятом часу, уставший, с сумкой с бумагами. Я опять заговорила про машину.
– Ань, я же сказал, денег сейчас нет. Что ты от меня хочешь?
– Чтобы мы решали вместе. Чтобы я не стирала в ванной, как в общежитии.
– Ну накопишь, – он снял ботинки, бросил ключи на полку. – Или с аванса возьми.
– С моего аванса? А есть мы что будем?
Он прошёл в комнату и лёг на диван, не раздеваясь. Я пошла за ним.
– Слушай, у всех кредиты, это нормально. Взял рассрочку – плати по две тысячи. Ничего стыдного.
– Не хочу я больше кредитов, – ответил он, глядя в потолок. – Только за машину закрыли, и хватит.
Я поняла, что разговор окончен. Он так умеет – заканчивать разговор, когда перестаёт его контролировать. Я вернулась на кухню, допила чай, помыла кружку. Злость внутри была привычная, не острая. Я уже столько раз с ней ложилась спать.
Через три дня я ездила к маме. Она попросила разобрать антресоли, там что-то потекло. Я достала коробки с ёлочными игрушками, пакеты с детскими вещами, старую швейную машинку. Потом пили чай с сушками, мама рассказывала про соседку, которой дочь поменяла стиральную машину. Я кивала и думала о том, что моя жизнь состоит из коробок, чужих проблем и ожидания, когда что-то сломается окончательно.
Дома я снова включила стиралку. Она поработала минуту, захрипела и встала. Из-под неё вытекла мыльная вода. Я не стала её убирать. Просто закрыла дверь в ванную.
Через день я увидела выписку.
Я не лажу в его телефон. И карту не проверяю. Всё вышло случайно. Он оставил телефон на кухне, когда пошёл в душ, а на экране высветилось уведомление из банка. Я глянула, чтобы просто убрать его с экрана, и увидела сумму.
Перевод. Двадцать две тысячи четыреста рублей. На имя, которого я не знаю. Комментарий: ‘Ремонт машины’.
Понедельник. В понедельник он сказал мне, что денег нет и что я должна стирать в тазу. А во вторник перевёл двадцать две тысячи какой-то женщине. На ремонт машины. Не стиральной. Не нашей. Ей.
Я стояла с его телефоном в руке. Посмотрела на имя ещё раз. Юлия.
Сначала подумала про племянницу. Потом про сотрудницу. Потом села на табурет и стала ждать, когда он выйдет из душа.
Он вышел, вытирая голову полотенцем.
– Ты чего такая бледная?
– Кому ты во вторник перевёл двадцать две тысячи?
Он замер. Полотенце остановилось. Потом он дёрнул головой, как будто я его не спросила, а окатила холодной водой.
– Ты лазила в мой телефон?
– Нет. Ты оставил его на кухне, уведомление выскочило.
Он молчал. Я видела, как он просчитывает варианты.
– Это Юля, – сказал он наконец. – Из отдела снабжения. У неё машина встала на трассе. Надо было эвакуатор вызывать, тормозную менять. Она одна с ребёнком. Попросила в долг.
– И ты дал.
– А что мне было делать? Человек в трудной ситуации. Она вернёт.
– Вернёт, – повторила я. – А наша машина уже месяц не работает. У тебя скоро вся рабочая одежда сырая будет. Ты мне отказал. Сказал, денег нет. А ей перевёл.
– Это другое. Тут человек один на трассе. А стиралка подождёт.
Я встала, надела куртку и вышла. Мне нужно было просто выйти, чтобы не сорваться. Спустилась вниз, села на лавочку у подъезда. На улице было сыро, пахло мокрыми листьями. Я смотрела на детскую площадку, и в голове крутилась одна фраза: ‘Ей – на машину, мне – на стиралку. Ей – на машину, мне – на стиралку’.
Через какое-то время он позвонил. Я сбросила. Он позвонил ещё. Я сбросила. Потом пришло сообщение: ‘Ты где? Давай поговорим спокойно’.
Я написала: ‘Я гуляю’.
Он ответил: ‘Возвращайся, я объясню’.
Я ещё посидела, потом поднялась. Дома он стоял на кухне с виноватым лицом, но глаза были злые. Злость – это его способ оправдывать любые свои решения.
– Ну зачем ты так переживаешь? – начал он. – Ну помог человеку. Что теперь, мне за каждый перевод отчитываться?
– Ты не обязан отчитываться. Только не говори мне больше, что у нас нет денег.
– У нас и нет. Я с кредитки снял.
– С какой кредитки? Ты же сказал, что не хочешь больше кредитов.
– Это не новый кредит. Старая карта, я с неё снял, чтобы ей помочь.
Я смотрела на него и не узнавала. Человек, который восемь лет спал рядом, пил кофе на этой кухне, читал новости, возил мою маму в поликлинику, – сейчас стоял и говорил, что снял деньги с кредитки, чтобы дать посторонней женщине на ремонт машины. И мне не сказал. И не считал нужным сказать.
– А как ты собираешься отдавать кредитку? – спросила я тихо.
– Она вернёт. Я же сказал.
– А если не вернёт?
– Вернёт. Я её знаю.
– Ты её знаешь. Понятно.
Я развернулась и ушла в комнату. Достала из шкафа его вещи и сложила в спортивную сумку. Он встал в дверях и смотрел.
– Ты что делаешь?
– Собираю твои вещи.
– Куда?
– К маме поедешь. Или к своей Юле.
– Ань, ты серьёзно?
– Я устала быть человеком, которому отказывают в стиральной машине, но чей муж спонсирует ремонт чужих автомобилей. Устала. Понимаешь?
Он взял меня за плечо. Я дёрнулась. Сумка упала, вещи вывалились в коридор. Мы стояли посреди его футболок и носков, и я подумала, что это самая точная картина нашей жизни за последние годы: всё лежит на полу, и непонятно, кто будет поднимать.
– Ты хотя бы выслушай, – сказал он.
– Я выслушала. Ты перевёл ей деньги, которые не захотел дать мне. Ты сказал, что их нет. Остальное неважно.
– Важно. Юля – не посторонняя. Мы с ней пять лет вместе работаем. Она одна тянет сына. После развода у неё ничего нет. Машину ей отец оставил, старенькую, она на ней ребёнка в садик возит и на работу.
– А я, получается, не одна тяну. У меня есть ты. Который говорит, что денег нет.
– Аня!
– Собирай вещи. И уходи.
Он не ушёл. Ночевал в зале. Утром я встала в шесть и уехала на работу без завтрака. В саду день был с двумя занятиями и прогулкой. Я вела детей на улицу, следила, чтобы никто не залез в лужу и все застегнули куртки. В обед позвонила мама, спросила, купила ли я ей лекарства. Я сказала, что куплю завтра. Мама что-то почувствовала в голосе и спросила, не поругались ли мы. Я сказала, что всё нормально. Мама не поверила, но промолчала.
Вечером заехала в супермаркет. Купила кефир, хлеб, яйца. Набрала полную корзину, потому что холодильник был пустой. Оплатила картой. Пришла домой. Его не было. На плите стояла сковородка с остывшими макаронами. Я убрала её в холодильник. Стиральная машина стояла в ванной. Я налила в таз горячей воды, засыпала порошок и стала стирать вручную. Первый раз за восемь лет. Руки горели. Я стирала его рубашки и думала, что он, наверное, вообще не замечает, сколько усилий уходит на то, чтобы его жизнь выглядела обычной.
Он вернулся в одиннадцать. Я лежала в кровати и делала вид, что читаю. Он сел на край и начал:
– Юля вернула деньги. Частично. Я не хотел тебе говорить, потому что знал, как ты отреагируешь. Ты всё в штыки воспринимаешь.
– Я в штыки? Ты соврал мне, что денег нет.
– Я не врал. У нас действительно не было свободных. А ей нужно было срочно. Я думал, успею закрыть карту до того, как ты узнаешь.
– Ты думал. Ты вообще иногда думаешь? Или только о чужих женщинах?
Он вздохнул. Этот его вздох – как приговор мне, будто я вечно всё усложняю.
– Ань, ты можешь хотя бы попробовать меня понять? Я не мог бросить человека на обочине. Это просто порядочность.
– Порядочность начинается с семьи. С жены, которая ходит с тазиком в ванную. Порядочность – это когда ты сначала решаешь свою проблему, а потом чужую. Или хотя бы говоришь правду.
– Я хотел как лучше.
– Нет. Ты хотел выглядеть хорошим для неё. А для меня – как получится.
Он замолчал. Потом тихо сказал:
– Я не хочу разводиться.
– Я тоже не хочу. Но я больше не хочу жить так, будто я в очереди к твоему кошельку. Ты постоянно решаешь, кому что нужнее. И каждый раз я оказываюсь последней.
Он сидел и смотрел в пол. Потом встал и ушёл в зал. Я долго лежала без сна и слушала, как он ворочается на диване. Потом встала, вышла на кухню, налила воды. За окном горел фонарь. Я стояла и пила воду, и в голове крутился вопрос: с чего я вообще решила, что он должен быть на моей стороне? Просто потому что мы расписаны? Потому что общая жилплощадь и общий быт? Он был хороший, по-своему. Не пил, не гулял, руки не распускал. Но всё, что касалось меня, всегда шло по остаточному принципу. Машина сломалась – подождёт. Устала – отдохни. Болит голова – выпей таблетку. А у людей случались неприятности, и он туда летел. Я не знала, чем лечится это равнодушие к самому близкому человеку.
На следующий день он ушёл рано. Я опоздала на работу. Заведующая сделала замечание. Я отработала смену, потом поехала к маме. Мама смотрела телевизор, но выключила, когда я вошла.
– Рассказывай, – сказала она.
Я рассказала. Мама слушала и качала головой.
– Не понимает он, – сказала мама. – Мужчины вообще не понимают, что такое быт. Думают, если еду купил и деньги принёс – уже герой. А то, что у тебя спина отваливается от этих тазиков, – это мелочи.
– Мам, я не знаю, что делать. Я его выгнать не могу, он в этой квартире прописан и половина его.
– Как это половина?
– Ну мы же её в браке покупали. Она на него оформлена, но по закону общая. Я туда деньги тоже вкладывала.
Мама замолчала. Потом сказала:
– Ну так это твоя квартира. Не давай собой помыкать.
– Я ему верила.
– Вера верой, а документы должны быть в порядке. Ладно, что теперь. Живи. Но вещи его больше не стирай вручную. Пусть сам.
– Он не умеет.
– Научится. Или в химчистку отнесёт.
Я вернулась домой в восемь. Он был уже там. На кухне пахло едой – купил готовую курицу и сделал салат. Стол был накрыт.
– Садись, поешь, – сказал он.
Я села. Ели молча. Потом он сказал:
– Я снял деньги. Завтра поедем выбирать машину.
– С какого счёта?
– С кредитки. Уже всё равно.
Я отложила вилку.
– Знаешь, я не хочу так. Ты сейчас купишь машину с кредитки, чтобы я замолчала. А потом будешь полгода попрекать.
– Не буду.
– Будешь. Я тебя знаю.
Он молчал. Потом сказал:
– Ань, ну не могу я без тебя. Ну правда.
Я смотрела на него. Вроде бы и жалко, и злость, и что-то ещё, чему я не знала названия.
– Я не прошу тебя быть без меня. Я прошу перестать врать. И перестать решать за меня, что мне нужно.
– Хорошо.
– И я хочу, чтобы мы оформили долю на меня. По-честному.
Он поднял глаза. Я видела, как в них промелькнуло сопротивление. Но он кивнул.
– Хорошо.
– И стиральную машину выбираем вместе. С нормальным отжимом. Я не собираюсь больше выжимать простыни руками.
– Хорошо.
В субботу мы поехали в магазин. Выбрали машину. Обычную, с фронтальной загрузкой, на четырнадцать программ. Я смотрела, как он оформляет рассрочку. Подписывает бумаги. И думала, что эта машина – не подарок и не победа. Просто возврат долга. Долга, который он не хотел признавать.
Вечером он уехал на встречу с бригадиром. Я осталась одна. Новая машина стояла в ванной, блестящая, чужая. Я открыла инструкцию, прочитала про температуру. Потом закинула первую партию. Слушала, как она набирает воду, как работает насос, как крутится барабан. Впервые за долгое время я не боялась, что всё остановится.
Потом села на кухне и налила чай. Рядом лежал его телефон. Я не стала его брать. Но знала, что там список переводов, контактов, решений, которые он принимает без меня. Юля, наверное, вернула остаток. Или не вернула. Это уже было неважно. Важно было другое: я снова могла ему не верить, но при этом оставаться в своём доме. Не доедать себя мыслями о том, что я опять в чём-то виновата.
Я не знаю, изменится ли что-то по-настоящему. Может, через месяц он снова скажет, что денег нет. Может, снова кому-то поможет. Но я хотя бы перестала быть человеком, который только ждёт. Ждёт, когда его заметят. Когда дадут денег. Когда стиралка окончательно выйдет из строя. Долю на меня он оформил – два дня ходил злой, но в МФЦ мы съездили. Теперь это не ‘его квартира’. Теперь это наша. Как и должно было быть с самого начала.
А стиральная машина хорошая. Я впервые за долгое время заснула с мыслью, что завтра утром не нужно будет ничего выжимать.
Бывший муж ждал, что я оплачу его долги! Но получил то, чего совсем не ожидал…