Я стоял у плиты и мешал суп, когда в коридоре звякнул замок. Антон вошёл не один – следом в прихожую прошли двое ребят с рюкзаками. Сын снял куртку, повесил на крючок и говорит:
– Пап, это Гоша и Денис. Поживут у нас немного. Полтора-два месяца, пока с работой не наладят.
Я так и остался с половником. Гоша кивнул. Денис тихо сказал ‘здрасьте’ и начал разуваться, пристроив кроссовки рядом с моей полкой. Антону двадцать восемь, работает в автосервисе, живёт со мной после развода. За эти годы мы худо-бедно наладили быт: у каждого своя комната, свои полки в холодильнике, свой график мытья посуды. И вот он привёл двоих.
– А меня спросить? – я положил половник на подставку.
– Пап, ну так вышло. Гоша потерял жильё, ему реально некуда идти. А Денис вместе с ним в шиномонтаж устраивается. Им бы переждать, пока аванс не дадут.
– Это мой дом, Антон.
– Ну я же говорю – у нас, – сын улыбнулся. – Ты же не выгонишь людей зимой.
На улице был конец ноября. Я выключил конфорку и повернулся. Обоим лет по двадцать пять – двадцать семь, в спортивных штанах, тёмных футболках, из-под рукавов видны татуировки. Я не против татуировок. Я против того, что меня поставили перед готовым решением.
– Где положишь их? – спросил я.
– В зале. Диван разложим. Вдвоём нормально.
– А вещи?
– В кладовку.
Я ничего не ответил. Снял кастрюлю, накрыл крышкой. Суп должен был настояться. Думать мне лучше всего за делом – я мастер участка в ремонтно-строительном управлении. Но было воскресенье, дел не было, поэтому я вышел на балкон и стоял там без куртки, пока руки не замёрзли.
Жены не стало семь лет назад. Квартира приватизирована ещё в девяностые, записана на меня. Антон прописан, но собственник я один. Эту двухкомнатную я выбивал, когда работал прорабом. Потом управление переименовали, я перешёл в ремонтно-строительное, стало больше бумаг и меньше денег. Но жильё есть – и это главное. А теперь в моём жилье собираются жить двое незнакомых парней, и никто не спросил, как я к этому отношусь.
На следующий день я ушёл на работу в семь утра, вернулся в седьмом часу вечера. В прихожей стояли кроссовки Гоши и Дениса. На кухне пахло жареным, сковорода залита маслом, на столе – упаковки от лапши быстрого приготовления. В раковине гора тарелок. В холодильнике не было половины того, что я покупал в субботу: яйца, сосиски, сыр, два пакета кефира. Антон на работе до восьми. Гоша и Денис сидели в зале на разложенном диване, смотрели в телефоны. По телевизору шёл футбол без звука.
– Привет, – сказал Гоша, не поднимая головы.
– Здравствуйте.
Я снял куртку, вымыл руки, сел за кухонный стол. Есть хотелось, но готовить на всех я не собирался. Разогрел вчерашний суп и поел, стоя у подоконника. Потом вымыл свою тарелку и ушёл в комнату.
Так пошло день за днём. Антон уходил в автосервис к восьми, возвращался поздно, иногда за полночь. Гоша и Денис, судя по всему, то ли устраивались на работу, то ли ждали какого-то звонка. Днём спали, вечером сидели в телефонах, ночью мешали мне шумом воды и разговорами. Однажды около трёх ночи я вышел из комнаты – в ванной горел свет, дверь приоткрыта. Вернулся и лёг.
Через неделю я перестал убирать на кухне. Раньше каждый вечер протирал плиту, мыл раковину, выносил мусор, потому что не люблю, когда утром пахнет вчерашней едой. Теперь мыл только за собой. Свою посуду составил на отдельную полку в сушилке. Гоша и Денис сначала не заметили. Потом кончились чистые тарелки, и они вымыли пару штук из общей кучи. Не потому, что хотели помочь, а потому что не из чего стало есть. Меня это устраивало.
Через две недели я перестал покупать продукты на всех. Брал только своё: хлеб, молоко, курицу, гречку, замороженные овощи. Когда в холодильнике не осталось ничего, кроме моих пакетов, Гоша купил две пачки пельменей и положил в морозилку. Денис принёс недорогие сосиски. На кухне появилась чужая еда, но убирать за собой они не стали. В субботу утром зашёл на кухню – на столе открытая пачка масла, крошки по всей столешнице, лужа чая. Убирать не стал. Развернулся, взял ключи и ушёл в гараж.
Гараж у меня на другом конце двора, кирпичный, отапливаемый. Там инструменты, велосипед Антона, старый диван, на котором я иногда сплю, если хочется тишины. В тот день просидел там до четырёх, перебирал ящики с крепежом, который остался после отделки. Это лучше, чем смотреть, как мой дом превращается в проходной двор.
Антон позвонил вечером.
– Пап, ты чего пропал? Мы ждём.
– Кто это – мы?
– Ну мы с парнями. Думали, может, ужин вместе.
– Я в гараже. Ужинайте.
Он помолчал.
– Ты чего злой?
– Я не злой. Я просто не готовлю на троих без предупреждения.
– Пап, ну им же надо что-то есть.
– Им двадцать шесть и двадцать семь лет. Пусть готовят сами.
Антон хмыкнул.
– Гоша вообще не умеет. Денис только макароны варит.
– Научатся.
Я отключился. Домой вернулся к семи. На кухне пусто, в раковине новая порция посуды. Из зала пахло жареным луком. Я прошёл к себе, включил настольную лампу и сел проверять наряды на следующую неделю. В управлении меня ценили за то, что я всегда знаю, где какая бригада и какой материал. А вот дома я уже не знал, где моё место.
Самое неприятное началось с полотенца. Я повесил в ванной своё, жёлтое, купленное ещё женой. Через три дня оно оказалось мокрое, с тёмными разводами. Рядом висело чужое, синее. Я не стал спрашивать, кто вытирался. Просто забрал своё в комнату и больше в ванной не оставлял. Гоша заметил:
– А чего полотенце забрали? Нам теперь одним на троих?
– У вас своё есть. Им и пользуйтесь.
– Так оно уже несвежее.
– Постирай.
Денис фыркнул. Я закрыл дверь в комнату.
В середине декабря пришёл с работы – в коридоре стоит коробка с инструментами. Моими. Из гаража. Я даже не стал смотреть, что взяли, и так видно по открытому ящику. Антон ещё не вернулся. Постучал в зал.
– Кто брал ключ от гаража?
Гоша оторвался от телефона.
– Антон дал. Хотели полку над диваном прикрутить, для мелочёвки.
– Полку? В моём зале?
– Ну да. А чё, нельзя? Мы аккуратно.
– Нельзя. Гараж закрыт. Инструменты верните.
Денис сел на диване.
– Да мы ничего не сломали. Вон, лежат.
– Верните ключ. И в гараж без меня не ходите.
Гоша молча вытащил из кармана ключ и положил на стол. Я забрал и унёс к себе в тумбочку. Полку они, судя по всему, так и не повесили.
В тот же вечер я впервые подумал, что надо это заканчивать. Но выгонять сына с друзьями на мороз не хотел. Всё-таки Антон – мой сын. И он, как я понял, уже пообещал ребятам, что у нас можно пожить. По-своему он прав: если друг оказался на улице, надо помочь. Но помогать можно по-разному. Можно снять им комнату вскладчину. Можно найти общежитие через знакомых. Можно сначала поговорить со мной, объяснить, на какой срок и на каких условиях. А он не спросил. Он решил за меня.
Я готовил себе ужин, когда Антон зашёл на кухню. Сел напротив, взял из вазы яблоко, покатал в ладонях.
– Пап, ты как-то резко против Гоши с Денисом. Они нормальные ребята. Ты их просто не знаешь.
– Я не должен их знать, чтобы они жили в моей квартире?
– Ну ладно, в твоей. Но я ж тоже тут живу.
– Живёшь. И можешь приглашать кого угодно. Но не на два месяца и не без разговора.
Антон вздохнул.
– Гошу реально попросили съехать. Он снимал комнату у женщины, без договора. Потом приехал её сын из другого города, и всё. Денису вообще ночевать было негде, он за Гошей поехал. У них была смена в ночном магазине, но точку закрыли.
– Это их проблемы. Я понимаю, что тяжело. Но у каждого свои. У меня, например, не осталось гостиной, где я раньше вечером смотрел новости. И тишины не осталось.
– Так ты бы с нами садился. Чё ты у себя сидишь.
– Потому что не хочу быть чужим в собственной квартире.
Антон замолчал. Я доел, вымыл посуду, вытер раковину тряпкой и повесил её на кран.
– Передай ребятам, что стиральную машину я выключил из сети. Порошок кончился. Покупайте свой.
– Пап, ну а это зачем?
– Затем, что я не нанимался их обслуживать.
На следующий день я действительно выключил машину. Порошок у меня был, но лежал в моей комнате. Стирать стал по выходным, когда все ещё спали. В первый же раз включил машину, вышел в гараж, возвращаюсь – а в барабане поверх моих футболок лежат чьи-то носки. Остановил цикл, вытащил их двумя пальцами и отнёс в зал.
– Кто включил машину?
Гоша и Денис переглянулись.
– А чё, она свободна была.
– Она была занята. Моим бельём. Вы что, не видели?
– Ну видели. Думали, вы уже простирнули.
Я скомкал носки и положил на край дивана.
– Ещё раз полезете в машину во время моей стирки – заберу сетевой шнур.
Денис что-то пробормотал. Я не разобрал. Но машину они больше не трогали.
К концу декабря я перестал готовить и по субботам, когда раньше варил борщ или тушил мясо на два-три дня. Теперь варил порцию на вечер и следующее утро. Никто не предлагал помочь. Никто не спрашивал, почему в холодильнике пусто. Антон всё чаще ел в городе, после работы ужинал в кафе рядом с автосервисом. Мне было жаль, что мы перестали видеться за общим столом, но возвращать прежний порядок я не собирался.
Двадцатого декабря вечером сидел в комнате, читал. В зале громко работал телевизор. Потом смех, что-то упало. Я вышел. На полу в коридоре лежала моя удлинитель-катушка, которую я держал на антресоли. Гоша и Денис тянули её в зал.
– Это зачем?
– Розеток не хватает. Зарядки, телевизор, колонка. У вас же есть переноска.
– Есть. Но я её храню для инструмента.
– Она же свободна.
Я подошёл, поднял катушку, смотал шнур.
– Свободна – не значит ваша. Это моя вещь. Спросите сначала.
Гоша усмехнулся.
– Да ладно вам. Мы же не чужое берём.
– Для меня вы и есть чужие. Поймите это уже.
Они переглянулись. Кажется, наконец дошло. Гоша развернулся и ушёл в зал. Денис постоял секунду, потом тоже.
Я отнёс катушку на антресоль. Руки дрожали – от злости. Я злился не на ребят. Они вели себя так, как позволял им Антон. Я злился на сына, который создал эту ситуацию и не хотел её признавать.
Через пару дней Антон сказал за ужином, когда я разогревал себе рыбу:
– Парни на следующей неделе съезжают. Нашли квартиру, с хозяином напрямую.
– Хорошо.
– Ты, я смотрю, рад.
– Рад, что всё разрешилось. Я не хотел никого выгонять.
– Ты и не выгонял. Ты просто сделал так, что им не захотелось оставаться.
Я отложил вилку.
– Антон, а как ты хотел? Чтобы я им готовил, стирал, убирал, продукты покупал? Чтобы мой дом стал бесплатной гостиницей с обслуживанием?
– Никто тебя не просил обслуживать.
– А кто должен был мыть общую кухню? Кто должен был следить, чтобы не сгорела проводка от твоей переноски, воткнутой в старую розетку? Кто должен был объяснять, что чужие инструменты без спроса не берут?
– Ладно, я понял.
– Ты понял? Вот когда поймёшь, что надо спрашивать, прежде чем заселять в дом людей, тогда поговорим.
Антон встал.
– Они мои друзья. Я за них отвечаю.
– Вот и отвечай. Завтра начни с того, что отмой ванную после их бритья.
Он ничего не сказал. Ушёл в свою комнату, хлопнул дверью.
Друзья съехали в последних числах декабря. Я вернулся с работы – в прихожей пусто. Только на месте, где стояли их кроссовки, осталась присохшая грязь. Сходил за тряпкой, вымыл пол. Потом прошёл в зал. Диван сложен, но бельё – моё, из шкафа – валялось в углу комом. Перестелил, закинул в стирку. Открыл окно, проветрил. Квартира снова стала моей.
Антон не разговаривал со мной три дня. Выходил из комнаты, молча завтракал, молча уходил. Я не лез. Я знал, что ему обидно. Но и мне было обидно. Он вырос при мне, я его не бросал. После того как мамы не стало, мы вдвоём научились жить: он готовил по вторникам и четвергам, я – в остальные дни. Вместе выбирали диван в зал. Вместе решали, какой кофе покупать. А потом он привёл чужих людей и всё сломал.
Четвёртого января я сидел на кухне с чашкой чая. Антон вошёл, сел напротив. Взял печенье из пачки, разломил.
– Пап, я всё понимаю. Но не надо было так жёстко.
– Жёстко было бы, если бы я сразу сказал: убирайтесь. Я им дал пожить больше месяца.
– Они уехали не потому, что нашли квартиру. Они уехали, потому что ты перестал с ними разговаривать.
– Я разговаривал. Когда они спрашивали. Они не спрашивали. Они брали. Ты знаешь, что они взяли мой удлинитель и даже не поставили на место? А полотенце? А машину со стиркой?
– Ну, бытовуха. Свои люди – разберутся.
– Свои – да. А они не свои. Ты их знаешь, я – нет. Ты не познакомил нас толком. Не объяснил, кто они, откуда, что умеют, на что живут. Просто привёл и поставил меня перед фактом.
Антон кивнул.
– Согласен. Надо было поговорить. Но ты тоже мог не молчать все эти недели. Мог сразу сказать: так не пойдёт.
– Я сказал. В первый же день. Ты не услышал.
Он опустил голову, доел печенье, вытер пальцы салфеткой.
– Ладно, пап. Прости. Я думал, ты будешь не против.
– Я был бы не против, если бы ты спросил. Мог бы уступить им зал на неделю. Ну, на две. Но не два месяца без разговора.
– Ты бы не разрешил.
– Не знаю. Но спрашивать всё равно надо. Потому что это не только твой дом.
Антон поднял глаза.
– Значит, если бы я спросил, ты бы разрешил?
Я помедлил.
– Возможно. Но на других условиях. С оплатой за свет и воду. С графиком уборки. С полкой в холодильнике. А так – никому не хорошо. Им, как я понял, тоже.
– Им нормально было.
– Да? А чего тогда они не помыли ни одной сковородки, пока жили? Им было нормально, потому что кто-то всё равно убирал. А потом я перестал. И стало не так удобно.
Антон усмехнулся.
– Это да. Гошка говорил, что ты вредный.
– Я не вредный. Я на своей территории.
Сын встал, подошёл к окну, посмотрел на заснеженный двор.
– Я им скажу, что сам виноват. Что не предупредил тебя.
– Скажи. Только не надо делать из меня старика, который всех гоняет. Я не гонял. Я просто перестал быть обслуживающим персоналом.
– Ты не персонал.
– А кем я был, когда каждый день мыл чужие тарелки? Повар, прачка, уборщица и администратор в одном лице. Бесплатно.
Антон повернулся.
– Ладно, пап, хватит. Я всё осознал.
Я допил чай. Он уже остыл. Разогревать не стал.
Вечером пришло сообщение от Гоши: ‘Спасибо, что приютили. Извините, если что не так’. Я ответил: ‘Удачи на новом месте’. И удалил переписку.
Через неделю Антон снова стал ужинать дома. В четверг пожарил картошку с луком. В субботу я сварил суп. Сели вдвоём за кухонным столом. Было тихо, но не так тихо, как раньше. Что-то изменилось. Он стал сначала спрашивать, а потом делать. Например, спросил, можно ли позвать в гости на выходные одного товарища с работы – просто на вечер, без ночёвки. Я сказал: можно.
Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что сам виноват не меньше сына. Я мог в первый же день сесть с ними и объяснить правила. Но я ждал, что они сами догадаются. А они не догадались. Антон ждал, что я приму его друзей как своих. А я не принял. Потому что меня не спросили. И это главное.
Мог ли я иначе? Мог. Выгнать всех в первую неделю. Но я бы потерял сына. Терпеть молча до лета? Но я бы потерял себя. Я выбрал третий путь – перестал обслуживать. И оказалось, что это работает. Люди не там, где удобно лежать на чужом диване. Люди там, где нужно что-то делать.
Только вот сын до сих пор считает, что я был слишком резок. А я до сих пор считаю, что он был слишком беспечен. И никто из нас не прав до конца.
Вы вообще кто такие, чтобы тут распоряжаться! — сорвалась я, когда брат мужа начал передвигать мою мебель