Я поставила пакет с продуктами на пол в прихожей, сняла мокрую куртку. В комнате было душно, пахло застоявшимся воздухом. Я приоткрыла форточку и повернулась к дяде.
– Ну? – спросила я.
Он лежал на диване, укрытый пледом, смотрел в стену. Телевизор не работал.
– Ничего, – ответил он. – Просто сил нет вставать.
Я повесила куртку на спинку стула, зашла на кухню. Чисто. На плите кастрюля с супом, ещё тёплая.
– Суп варил?
– Разогрел. Вчерашний. На новый сил уже нет.
Я вернулась в комнату, села. Дядя наконец повернул голову. Взгляд у него был цепкий.
– Слушай, – сказал он. – Мне нужен постоянный уход. Ты должна за мной ухаживать.
Я молчала.
– У тебя же нет ни мужа, ни детей. Живёшь одна. Переезжай ко мне. Квартира большая. А ты семья. Должна.
– Ничего я не должна.
Он приподнялся на локте.
– Это ещё почему? Родная племянница. Больше у меня никого нет. И хватит тебе жить одной.
– Мне не хватит. У меня своя жизнь. Работа, квартира, свои планы.
– Какие планы? – он усмехнулся. – Работа твоя – работать в зале, раскладывать творог. Думаешь, тебя там кто-то ценит?
Я сдержалась. Мне сорок четыре, я заведую секцией молочки в сетевом супермаркете, у меня четверо подчинённых, приёмка, списание, заказы. Дядя в эту работу никогда не вникал, а я давно перестала ему объяснять.
– Ты пойми, – он заговорил мягче, – я же о тебе забочусь. Будешь жить в центре. Пропишу тебя. Квартира останется тебе. Не думаешь же ты, что я кому-то ещё её оставлю?
– Пропишешь? – переспросила я. – Квартира-то не приватизирована. Ты наниматель по соцнайму. Прописать меня можешь, только собственницей я от этого не стану. И ты тоже.
Он поморщился.
– Оформлю приватизацию, если нужно. Ты не упирайся. Посмотри на себя: работаешь, приходишь домой – пусто. А тут и забота, и крыша. Будешь готовить, убирать. Ну что здесь такого?
Я встала, подошла к окну, прикрыла форточку – с улицы тянуло сырым.
– Слышал про соцобслуживание на дому? – спросила я, не оборачиваясь. – Приходит соцработник. Продукты купит, уберёт, приготовит.
– Ты что? – он резко сел, свесил ноги. – Чужих людей в дом пускать? А вдруг они что-то украдут или разболтают лишнее?
– Что украдут, дядь? Телевизор и стенку.
– Вот и нечего выносить. А соцработники эти – не для меня. Мне нужен свой человек. Родной. А не казённая тётка, которая придёт на два часа и галочки поставит.
Я повернулась к нему.
– А я, значит, бесплатная сиделка на целый день. Без выходных.
Он поджал губы.
– Какая же ты бессердечная. Родному дяде помочь не хочешь. Я тебя на руках носил.
– Я этого не помню. Мне четыре года было, когда ты уехал в Приозёрск. Мы с мамой видели тебя раз в три года. Ты даже не приехал, когда её не стало.
Дядя замер. Про то, почему не приехал, у нас в доме вслух не говорили, но он знал, что я знаю.
– Я тогда плохо себя чувствовал, – сказал он тихо. – Сердце.
– Не надо, дядь. Не надо делать вид, что мы всю жизнь были близкими людьми.
Он откинулся на подушки, помолчал.
– И что ты предлагаешь? Оставить меня тут одного? Я не могу сам. Ноги уже не те, голова кружится. А мне немного надо. Приходить утром и вечером. Готовить. Убираться. Бельё стирать.
– Это работа, – сказала я. – На целый день. А ночью если что случится – значит, и ночью.
– Ну и что? У тебя семьи нет! Тебе не на кого тратить время! А я – вот он, твой родной дядя. Кому ещё ты нужна?
Я взяла куртку.
– Я себе нужна. И у меня работа, за которую платят. Если я уволюсь, чтобы за тобой ухаживать, на что мы жить будем? Твоей пенсии на продукты хватит, а мою ипотеку кто платить станет?
– Сдай свою квартиру. Будешь жить у меня, а свою сдашь. Деньги с аренды пойдут на еду. Всё сходится.
– У меня ипотека, дядь. Её просто так не отменишь. Кто будет жильцов искать, следить за ними? Это тоже работа. И потом, это моё жильё. Я его сама купила, я в нём жить хочу. Шесть лет кредит плачу. Ты этого как будто не слышишь.
Он помолчал.
– А если я буду платить? Ну, не всю ипотеку, но часть?
Я надела куртку.
– Ты не будешь. Через месяц тебе станет нечем, и ты начнёшь попрекать меня куском хлеба. Мы оба это знаем.
Он отвернулся к стене.
– Вот так, значит. Всю жизнь тебя растил, а ты…
– Меня мама растила. На две ставки в школе. А ты присылал переводы на день рождения, и то не каждый год.
– Поэтому и говорю: бессердечная. Вся в свою мать.
Я не стала отвечать. Отнесла пакет на кухню, начала выкладывать: творог, кефир, хлеб, масло, яйца, гречку, консервы рыбные. В холодильнике было пусто, только банка варенья и засохший сыр. Протёрла полку, разложила продукты.
– Ты уже уходишь? – спросил дядя из комнаты.
– Да. Мне завтра в смену.
– А я? Так и буду лежать?
– Встанешь. Суп есть, хлеб свежий. Завтра после смены зайду.
– А если не встану?
– Значит, вызову врача. Или участковую медсестру.
Он хмыкнул.
– Врач меня заберёт, а ты и рада. Сдашь в больницу и забудешь.
– Не забуду. Но и жить с тобой не буду. Завтра поговорим, когда успокоишься.
Я застегнулась, проверила ключи и телефон, вышла. В подъезде пахло сыростью. Вызвала лифт, стала ждать.
Стыдно мне не было. Я думала, будет стыдно, а вместо этого – только усталость и злость. Усталость от его беспомощности, которая включалась, только когда я рядом. Злость от того, что моя жизнь для него пустая и неважная, раз в ней нет мужа и детей. Как будто меня самой по себе не существует.
Лифт приехал. Я спустилась, вышла на улицу. Дождь усилился, раскрыла зонт, пошла к остановке. Автобус подошёл минут через семь. Села у окна, прижалась плечом к холодному стеклу. Перед глазами стояло его лицо и это его ‘кому ещё ты нужна?’.
А правда, кому? Близких подруг нет. С коллегами отношения ровные. Соседи здороваются в лифте. Мало, но это моя жизнь. Я её сама выстроила. И не собиралась ломать ради человека, который вспоминал обо мне, только когда ему становилось плохо.
Дома вскипятила чай, выпила стоя, сходила в душ. Думала о том, что завтра у дяди наверняка новый заход. Он не из тех, кто отступает после первого отказа. Будет давить, звонить, жаловаться на здоровье. Или обидится, замолчит на неделю, а потом позвонит как ни в чём не бывало и попросит купить сметаны.
Легла, уставилась в потолок. У соседей играла музыка, глухо, одни басы. Я повернулась на бок, накрылась одеялом с головой.
Прошло три дня. Дядя не звонил. В четверг у меня была инвентаризация, задержалась до восьми. Домой добралась к половине десятого. Поужинала яичницей, приняла душ, легла. В пятницу был выходной, хотела съездить в строительный магазин – в ванной отходил уголок, надо было поменять уплотнитель.
В пятницу утром собиралась выходить, когда зазвонил телефон. Номер незнакомый.
– Светлана Викторовна?
– Да.
– Вас беспокоит участковая медсестра из седьмой поликлиники. Вы племянница Орехова Андрея Петровича?
– Да. Что-то случилось?
– Андрей Петрович попросил вам позвонить. Он два дня не открывает дверь. Соседка сообщила. Вы не знаете, где он?
Внутри всё сжалось.
– Нет. Я была у него в понедельник. Больше не созванивались.
– Вы могли бы приехать? Ключи у вас есть?
– Есть. Приеду.
Такси домчало минут за пятнадцать. У подъезда стояла женщина в синей куртке, с медицинской сумкой через плечо. Медсестра сказала, что уже стучала – никто не отвечает.
Я открыла дверь своим ключом. В прихожей темно и тихо. Дядя лежал на диване. Бледный, щёки впали, на полу валялась пустая кружка.
– Дядь?
Он скосил глаза.
– Пришла? Наконец-то.
Медсестра начала его осматривать. Я стояла в дверях. Было и страшно, и стыдно, и зло – всё сразу. Медсестра мерила давление, слушала дыхание, задавала вопросы. Дядя отвечал односложно, но смотрел всё время на меня.
– Ну что, довольна? – спросил он, когда медсестра отошла к окну записать показания. – Чуть не пропал тут. А ты бы так и ходила со своими тележками.
– Я не с тележкой, я заведую секцией, – поправила я.
– Да какая разница.
Медсестра повернулась к нам.
– Давление низкое, пульс частый. Похоже, несколько дней нормально не ел. Сейчас вызову участкового.
– В больницу не заберут? – спросила я.
– Если врач решит, что нужно стационарное наблюдение, вызовет скорую. Но, скорее всего, достаточно ухода и контроля.
– Уход… – повторила я.
Медсестра посмотрела на меня.
– Вы сможете приходить? Или оформим социального работника?
– Давайте оформим, – сказала я.
Дядя приподнялся.
– Никакого соцработника! Я же сказал!
– Тогда ляжешь в больницу, – сказала я. – Потому что круглосуточно я тут быть не могу.
– А я и не требую круглосуточно! – он сорвался на крик и закашлялся. – Ты просто пользуешься случаем, чтобы от меня избавиться!
Медсестра шагнула к нему.
– Андрей Петрович, вам нельзя волноваться. Пусть врач назначит лечение, а с уходом решите.
Дядя откинулся на подушки. В глазах стояли слёзы. Я отвела взгляд.
Врач пришёл через час. Назначил таблетки от давления, витамины, дробное питание. Я записывала всё в телефон. Дядя лежал молча, отвернувшись к стене.
Когда все ушли, я села на стул рядом с диваном.
– Схожу в аптеку, куплю всё по списку. Потом приготовлю обед. После обеда уйду. Завтра утром приду.
Он не ответил.
– Слышишь?
– Слышу.
– В соцзащиту можно позвонить самому. Или я позвоню. Придут, оформят. Соцработник будет приходить, когда тебе удобно. Это не чужие люди, это специалисты.
– Чужие, – сказал он. – А ты своя.
Я встала.
– Я не могу быть сиделкой, дядь. Но и не оставлю тебя без помощи. Давай попробуем с соцработником.
Он закрыл глаза.
– Делай что хочешь.
Я сходила в аптеку, купила лекарства. Вернулась, сварила кашу на воде, сделала бутерброд с сыром. Поставила тарелку рядом с диваном, налила чай.
– Поешь. Вечером позвоню.
– Не звони. Переживу как-нибудь.
– Позвоню.
Вечером он не взял трубку. Я перезвонила через час.
– Ну что?
– Как ты?
– Живой. Довольна?
– Да.
Он помолчал.
– Зачем звонишь, если всё равно не придёшь?
– Чтобы узнать, как ты. И сказать, что завтра приду в одиннадцать. Приготовлю обед, уберусь. Если хочешь, вместе позвоним в соцзащиту.
– Не хочу.
– Тогда просто приду.
– Приходи.
Он отключился. Я положила телефон и долго смотрела в стену. Где-то внутри сидело детское желание, чтобы он меня похвалил. Хотя бы просто сказал ‘спасибо’. Но он не умел. И ждать этого от него не стоило. При этом совсем оставить его я не могла. Не потому, что он прав. Не потому, что у меня нет семьи. А потому, что я сама так решила. Это разные вещи. И в тот вечер я впервые почувствовала эту разницу по-настоящему.
Прошло ещё две недели. Дядя пошёл на поправку, но от соцработника по-прежнему отказывался. Каждый день находил новую причину, почему я должна прийти: то ему плохо, то счётчики снять, то продукты закончились, то пульт потерялся. Я приходила через день, иногда каждый день. Готовила, убирала, разговаривала с ним. Он ворчал, критиковал еду, работу, мои планы. Но про переезд больше не заводил. То ли понял, то ли копил силы.
Однажды вечером я мыла у него посуду, а он стоял в дверях кухни.
– Знаешь, что сказала бы твоя мать? – вдруг произнёс он.
Я замерла.
– Она бы сказала: не оставляй его, он же твой родной.
– Не надо, – сказала я тихо.
– Нет, послушай. Она бы так и сказала. Потому что понимала: семья – это главное. А ты всё в свою работу упёрлась. Матери стыдно было бы.
Я выключила воду, вытерла руки и повернулась.
– Мама всю жизнь пахала на две ставки, чтобы меня поднять. Когда её не стало, мне было двадцать четыре. Я сама всё делала, сама со всем справлялась. И никакой семьи рядом не было. Так что не надо мне рассказывать, что бы она сказала. Она бы сказала правду. А правда в том, что ты отдалился от нас задолго до того, как мы могли отдалиться от тебя.
Дядя отступил на шаг.
– Я не отдалялся. Я работал. Деньги присылал.
– Раз в год по праздникам. Ладно, хватит. Я прихожу, помогаю. Но жить к тебе не перееду. Принимай это или оставайся один. Выбирай.
Он развернулся, ушёл в комнату, хлопнул дверью. Я домыла посуду, убрала сковороду, протёрла стол и ушла. На этот раз было почти легко.
Дома села на кухне, долго пила чай. В телефоне копились уведомления с работы: график на следующий месяц, отчёт по списаниям, заявка на новую партию творога. Открыла таблицу, начала разбирать. Руки делали привычное, а в голове крутилось его ‘у тебя же нет ни мужа, ни детей’. И мой собственный ответ: ‘Я нужна себе’.
Не знаю, права ли я. Но больше не позволю ему считать мою жизнь пустой только потому, что она не похожа на его представление о женской доле. У меня есть квартира, купленная на мои деньги. Работа, которую я делаю хорошо. Планы, о которых он не знает. И есть границы, которые я наконец научилась защищать.
Через неделю дядя позвонил сам.
– Ну что, приедешь?
– Приеду. Что нужно?
– Ничего. Просто приезжай.
– Приеду.
Я положила трубку и улыбнулась. Впервые за долгое время разговор не превратился в перепалку. Может, сдался. Может, просто устал. Но хотелось верить, что он начал понимать: я прихожу не потому, что должна, а потому, что сама так выбрала. И это совсем другое.
Свекровь сдала мою квартиру, а деньги припрятала. Я думала, она пустует