Я поставила тарелку с нарезанным пирогом на угол стола и заметила, что в комнате стало тихо. Не просто тихо, а так, как бывает перед тем, как кто-то скажет лишнее. Я вытерла руки о полотенце и подняла голову.
– А ты вообще маму в последний раз когда навещала? – спросила золовка.
Она сидела напротив и смотрела на меня в упор. В руке у неё была чайная ложка, которой она помешивала давно остывший чай. Я сначала не поняла, к кому она обращается. Потом увидела, что все повернули головы в мою сторону. Кто-то замер с вилкой у рта, кто-то перестал резать мясо. Мой муж положил ладонь мне на колено – не то успокаивая, не то предупреждая.
Это был семейный ужин. Обычный воскресный обед, на который мы собирались раз в два месяца. Сегодня принимали у нас, потому что наша квартира была самой просторной. Я с утра варила, пекла, накрывала на стол, расставляла дополнительные табуретки и проверяла, хватит ли всем чистых вилок. А теперь, когда гости уже распробовали горячее, золовка решила, что настало время поговорить о моей совести.
– Ты что, не слышала? – переспросила она, и голос у неё был нарочито спокойный, как у человека, который готовился к этому разговору всю неделю. – Я говорю, мама плохо себя чувствует, а ты её вообще не навещаешь. Вся забота на мне. Я каждый день после работы к ней езжу. Утром – на рынок, вечером – к ней. А ты, невестка, только по праздникам появляешься.
Я почувствовала, как у меня загорелись щёки. Не от стыда – от неожиданности. Настолько откровенной лжи я не слышала давно. И сказано это было при всех: при её муже, при племянниках, при двоюродной сестре и её женихе, при моей дочери с зятем. Даже при матери мужа, которая сидела на диване с краю, опираясь на подлокотник, и смотрела в свою тарелку.
Свекровь промолчала. Она вообще последние полгода стала говорить мало, больше слушала телевизор и жаловалась на усталость. Но сейчас она точно слышала, о чём речь. Я видела, как она сжала губы и переложила вилку из одной руки в другую.
Муж снова сжал мне колено. Я убрала его руку.
– Расскажи, – сказала я ровно. – Что значит ‘не навещаю’? Давай, если начала, объясни людям.
Золовка фыркнула и откинулась на спинку стула. Стул был жёсткий, с высокой спинкой, мы его на кухню обычно ставим, а сегодня пришлось притащить к столу, потому что стульев не хватило. Она сложила руки на груди.
– А что тут объяснять? Все и так знают. Ты живёшь в двух шагах от неё. У тебя машина. Но ты к ней не ездишь. Врача вызывать – я. Лекарства покупать – я. А ты, наверное, думаешь, что если свекровь, то и помогать не обязательно.
Я перевела взгляд на мужа. Он смотрел в стол, подперев щёку рукой. Я узнала этот его жест: он всегда так делает, когда не хочет вмешиваться в женские разговоры. Мол, вы сами разберётесь, а я посижу, подожду. Мне стало обидно. Но не настолько, чтобы сорваться.
– Ты, – сказала я, – за год была у мамы два раза. Один раз – на Новый год, второй – в марте, когда она приболела. И оба раза сидела по сорок минут, а потом у тебя были срочные дела.
В комнате стало ещё тише. Даже дочь перестала что-то набирать в телефоне и подняла голову.
– Что? – золовка выпрямилась. – Ты что говоришь? Я у неё через день.
– Нет, – сказала я. – Ты звонишь ей через день. Вечером, по дороге с работы. Говоришь: ‘Мама, я заеду завтра’. А завтра не заезжаешь. Я всё слышу. Она мне говорит: ‘Опять твоя не приехала’. А я ей отвечаю: ‘Это не моя, это ваша дочь’.
– Так, – подал голос муж. – Может, не надо.
– Почему не надо? – я повернулась к нему. – Ты сам предложил позвать всех сегодня. Говорил, надо, чтобы все виделись, пока мама в силах. А теперь сидишь и молчишь, когда твоя сестра меня при всех обвиняет.
Он снова опустил глаза. Типичная реакция мужчины, который вырос с младшей сестрой и привык, что ей всё сходит с рук. Я это давно поняла. Ещё когда мы только поженились, он мне сказал: ‘Ты с ней помягче, она по характеру непростая’. А мне тогда было двадцать четыре, и я решила, что справлюсь. Прошло двадцать восемь лет, и я всё ещё пытаюсь.
– Хорошо, – золовка встала из-за стола. – Если ты такая заботливая, скажи, что мама сейчас принимает.
– Ничего, – ответила я. – Ей отменили прежние назначения. С начала мая она следует другим рекомендациям, и схему подобрали после полного обследования. И ты бы это знала, если бы хоть раз съездила с ней в специализированный центр.
Золовка замерла. Я увидела, как у неё шевельнулись губы, будто она хотела что-то сказать, но не находила слов. Её муж потянулся к кувшину с морсом и налил себе полный стакан. Несколько капель упало на скатерть.
– Я возила её в центр, – сказала золовка. – В феврале.
– В феврале я возила, – возразила я. – В среду, одиннадцатого. Было минус восемнадцать. Мы просидели в очереди три часа, потому что талонов на удобное время не осталось. Ты в тот день написала, что у тебя отчёт на работе.
Она стояла с открытым ртом. Одна из гостий, её двоюродная сестра, кашлянула и принялась рассматривать рисунок на скатерти.
– А ты помнишь, – продолжала я, – что маме назначили в последний раз? Не по названию, просто хотя бы, сколько раз в день. Или что у неё с ногами? Ей в апреле делали снимок, пришлось ехать в специальный кабинет по направлению из поликлиники.
– У меня нет машины, – тихо сказала золовка.
– У меня тоже раньше не было. Я на автобусе ездила, пока мы не купили подержанную. И мама живёт не в соседнем подъезде. От нас до неё двенадцать километров. Но я езжу. Каждую среду после работы – забираю её на процедуры. В пятницу – к терапевту на осмотр. В выходные – аптека, продукты, уборка.
Я говорила спокойно, может, даже слишком спокойно. Внутри всё дрожало. Я знала, что если начну кричать, то все запомнят не то, что я сказала, а то, как я себя вела. Мне нужно было, чтобы они запомнили слова.
– А ты, – я посмотрела прямо на золовку, – звонишь вечером и спрашиваешь: ‘Мама, как ты?’ Мама отвечает: ‘Нормально’. И всё. После этого ты можешь спокойно считать, что выполнила дочерний долг.
Она села обратно на стул. Не упала, не рухнула, а именно села, как человек, у которого вдруг закончились силы. На щеках у неё выступили красные пятна. Она смотрела в тарелку, где лежал недоеденный кусок пирога с яблоком.
Я обвела взглядом гостей. Мой зять, Володя, кивнул мне едва заметно. Двоюродная сестра мужа уставилась на свою чашку. Жених её дочери кашлянул и полез в карман за телефоном, будто ему срочно понадобилось что-то проверить. Только свекровь смотрела на меня. И в глазах у неё было не осуждение, а что-то другое. Наверное, облегчение. Она впервые не должна была объяснять, почему её дочь не приезжает. За неё это сделала я.
– А мама, – сказала я, – сидит весь вечер с сухими губами, и никто из вас, кроме меня, не догадался налить ей воды.
Я подошла к дивану, взяла со столика бутылку минералки, открутила крышку и налила в чистый стакан. Подала свекрови. Она взяла стакан обеими руками, сделала несколько глотков.
– Спасибо, – сказала она тихо.
И это прозвучало так, будто она благодарила меня не за воду.
Я вернулась на своё место. Пирог на столе уже подсох. Салат в большой миске был наполовину разобран. Кто-то принёс торт, и он стоял на тумбочке у окна в пластиковой упаковке.
– Я не хотела тебя обидеть, – произнесла золовка.
– Хотела, – ответила я. – Но не меня ты обидела. Ты выставила себя в неловком положении при людях. А я просто сказала правду.
Она встала во второй раз. Теперь уже не для того, чтобы спорить, а чтобы выйти из-за стола. Пошла в прихожую, сняла с вешалки куртку, но обуваться не стала. Замерла у зеркала, посмотрела на себя, поправила волосы. Потом вернулась.
– Я поеду к маме завтра, – сказала она, глядя не на меня, а на свекровь. – С утра. Может, надо чего купить?
– Купи хлеба, – ответила свекровь. – И ещё у меня лампочка в коридоре перегорела. Давно уже. Я не знаю, куда новую положила.
– Я куплю и вкручу, – пообещала золовка.
Она снова села. Взяла вилку, ковырнула пирог, но есть не стала. Гости зашевелились, заговорили о чём-то отвлечённом. Племянник спросил, можно ли включить телевизор. Муж наконец отнял руку от лица и потянулся за чайником.
Я встала и вышла на кухню. Не потому, что хотела спрятаться, – просто нужно было убрать со стола грязные тарелки и принести чистые. Из окна кухни был виден двор: голые деревья, детская площадка, мусорный бак, присыпанный снегом, хотя по календарю уже была вторая половина ноября. Ранняя зима в этом году.
Я включила кран, намылила губку и принялась отмывать большую сковороду. Мне всегда помогает, когда руки заняты. Так легче думать. А подумать было о чём.
Впервые за всё время, что мы знакомы, золовка не нашлась, что ответить. Я не злорадствовала. Мне было жаль её, но по-другому, чем обычно. Не как жалко человека, который не справляется. А как жалко человека, который сам попал в неловкую ситуацию и теперь не знает, как из неё выбраться, не потеряв лицо. При гостях. При матери, которая всё слышит и всё понимает.
В кухню вошла дочь.
– Мам, – сказала она, прикрыв за собой дверь, – ты как?
– Нормально, – ответила я.
– Честно?
Я повернулась к ней. Она стояла в дверях, высокая, в светлой кофте, и смотрела на меня так, как умеют смотреть только взрослые дети на своих уставших родителей.
– Честно, – сказала я. – Просто устала.
– Я бы на твоём месте ей больше сказала. Она весь вечер людей настраивала. Я слышала, как она за столом тёте Гале шептала, что ты бабушку забросила. А тётя Галя кивала.
– Вот видишь, – я выключила кран и вытерла руки полотенцем, – теперь тётя Галя знает, как было на самом деле.
– А она не извинится, – дочь покачала головой.
– Не извинится. Но завтра поедет к матери хлеб покупать. И лампочку, может, вкрутит. А это важнее, чем извинения.
Я вернулась в комнату. За столом уже было не так тихо, как десять минут назад. Говорили о чём-то своём: о работе, о том, что у племянника отопление в квартире едва тёплое, о ценах на проезд. Мой муж, Аркадий, разливал чай по чашкам. Он посмотрел на меня, и я поняла: он хочет, чтобы я села рядом и больше не возвращалась к этой теме. Я села. Пирог действительно остыл, но я всё равно положила себе кусок.
Золовка сидела на другом конце стола. Она не смотрела в мою сторону. Зато её муж, тот самый, который пролил морс, вдруг спросил через весь стол, как у меня на работе. Я ответила, что нормально. Он кивнул. Больше мы не разговаривали.
Я работаю в отделе опеки. Веду приёмные семьи. За годы привыкла к тому, что люди приходят с жалобами друг на друга и требуют, чтобы их рассудили. Часто говорят одно, а в документах другое. Поэтому я давно приучила себя ничего не принимать на веру и ничего не говорить, пока не увижу факты. Сегодня это пригодилось. Я не стала кричать, не стала метать тарелки, а просто назвала даты, назначения, расстояния. Всё то, что нельзя опровергнуть.
– А торт будем резать? – спросила племянница.
– Будем, – ответила я.
Я встала, сняла с тумбочки коробку, открыла крышку и вытащила торт на блюдо. Внутри был бисквитный торт с шоколадной глазурью и орехами. Племянница помогла мне разложить его по блюдцам. Она была молодая, лет двадцати, и ей явно хотелось, чтобы вечер закончился мирно.
Потом мы пили чай. Свекровь сказала, что устала, и попросила Аркадия отвезти её домой. Он засобирался, начал искать ключи от машины. Золовка тоже поднялась, но мать остановила её:
– Ты завтра приезжай. С утра. Хлеба белого и лампочку. Сорок ватт.
– Хорошо, мам.
– И не спорь ни с кем. Не надо.
Золовка кивнула. Я видела, как она поджала губы. Ей было неловко. Но при всех она больше не сказала ни слова.
Я вышла проводить свекровь. Помогла ей надеть сапоги, застегнула пальто, поправила шарф. Она оперлась на мою руку, когда спускалась по лестнице. Аркадий уже стоял у машины и прогревал мотор.
– Ты на неё не сердись, – тихо сказала свекровь, когда мы остановились у подъездной двери. – Она не по злобе. Она просто думает, что если кого-то обвинить, то с неё самой меньше спросят.
– Я не сержусь, – ответила я.
– Врёшь.
– Немного.
Она слабо улыбнулась.
– Приезжай в среду пораньше, – попросила она. – Мне надо в аптеку и ещё в банк. Квитанцию за квартиру оплатить.
– Приеду.
Она села в машину. Аркадий включил фары. Я постояла на крыльце, пока они не выехали со двора. Потом вернулась в квартиру.
Гости уже расходились. Золовка натягивала сапоги, её муж держал в руках пакет, в который он убрал пустую коробку из-под торта. Они попрощались вежливо, но сухо. Я закрыла за ними дверь.
В комнате остались только дочь с зятем. Володя собрал тарелки и понёс их на кухню. Дочь включила электрический чайник. Я смотрела, как она засыпает в кружки заварку, и думала, что завтра надо будет зайти на почту: пришло уведомление о посылке от тётки из Рязанской области. Она каждый год присылает вязаные носки и сушёные яблоки. Носки – мне, яблоки – всем.
– Мам, ты правда думаешь, что она завтра поедет? – спросила дочь.
– Не знаю. Может, и не поедет. Но теперь если не поедет, то все, кто был сегодня, будут знать, что она обещала при всех и не сдержала слово.
– Это жестоко.
– Нет. Это честно.
Она посмотрела на меня и ничего не ответила. Чайник отключился. Дочь налила кипяток в кружки, добавила в одну сахар, размешала. Володя вышел с кухни с полотенцем в руках.
– Я посуду домыл, – сказал он. – Можно ехать.
Мы обнялись на прощание. Дочь чмокнула меня в щёку, Володя сжал плечо. Они ушли.
Я осталась одна. В квартире пахло пирогом и немного уксусом, хотя уксуса я не использовала. Я открыла форточку в кухне. Со двора тянуло холодом, и я опять увидела ту же детскую площадку, тот же бак, те же голые деревья.
Сегодня за столом я не сказала и половины. Не сказала, как в феврале стояла в очереди в регистратуру, а потом три часа ждала под дверью кабинета, и свекровь задремала на жёсткой банкетке, и я боялась её будить. Не сказала, как училась мерить ей давление и записывать показатели в блокнот. Не сказала, сколько раз возила её на такси, потому что моя машина была в ремонте, а возвращалась на автобусе с пересадкой.
Но этого и не нужно было говорить. Достаточно было дат и фактов. Правда не требует подробностей. Она просто ложится на стол, и всем становится тихо.
Я прибрала оставшиеся блюдца, сложила скатерть в стирку, выключила свет в большой комнате. Завтра понедельник. На работу. В обед надо позвонить свекрови и напомнить про назначенный на четверг визит к врачу. В среду – отвезти её в банк. В пятницу – забрать у врача выписку.
Золовка, может быть, завтра купит белый хлеб. Или не купит. Но теперь она хотя бы знает, что я всё помню. И что при свидетелях я могу перечислить всё, что делаю для её матери. А она – нет.
Я села на кухне с кружкой чая. Заварила пакетик, смотрела на пар, поднимавшийся над кружкой, и думала о том, что самое тяжёлое в заботе – не сами дела. А то, что их никто не замечает, пока кто-то другой не начинает рассказывать, как он устал.
Муж сбежал от ипотеки, а его мать осталась выживать меня из нашей двушки