Галина готовила этот праздник два месяца. Сорок лет мужу, тридцать гостей, меню на пяти листах. Она не знала, что свекровь тоже готовилась. Только к другому.
Галина проснулась в пять утра и сразу пошла на кухню. Тесто для расстегаев поднялось за ночь, выползло из кастрюли и свисало с края, как язык уставшей собаки. Она обмяла его, разделила на куски и начала раскатывать, стараясь не греметь скалкой.
Сергей спал. Ему сегодня сорок. Круглая дата, тридцать гостей, ресторан на набережной. Два месяца подготовки: меню, рассадка, плейлист, подарки для каждого приглашённого. Галина вела таблицу в телефоне, где напротив каждого имени стояла пометка: аллергия, предпочтения, с кем не сажать рядом.
Она знала, что делает слишком много. Но ничего не могла с собой поделать.
— Ты чего так рано? — Сергей стоял в дверях кухни, щурился от света. Футболка мятая, волосы торчат в три стороны.
— Расстегаи. Твоя мама просила домашние, а не ресторанные.
— Мама просила?
— Позавчера звонила. Сказала, что в ресторане всё равно не умеют, и чтобы я сделала сама. С рыбой и с мясом.
Он потёр переносицу. Сто семьдесят восемь сантиметров, широкие плечи, а сейчас выглядел как мальчик, которого разбудили раньше срока.
— Галь, не надо было.
— Уже надо. Тесто поднялось.
Он подошёл, обнял её сзади, ткнулся носом в шею. От него пахло сном и мятной пастой.
— Спасибо.
— Иди досыпай. Я разбужу в девять.
Сергей ушёл. Галина осталась одна с тестом, противнями и тихим ощущением, что всё пойдёт не так. Оно сидело где-то под рёбрами, маленькое и колючее, и она старалась не обращать на него внимания.
Ресторан назывался «Волна». Панорамные окна на реку, белые скатерти, живые цветы. Галина приехала за три часа до начала, проверила каждый стол, переставила карточки с именами, попробовала салат и отправила обратно на кухню: огурцы были порезаны слишком крупно.
Администратор, худая девушка с косой до пояса, смотрела на неё с уважением и лёгким страхом.
— Здесь, у окна, будет именинник. Справа от него я, слева мама.
— Мама мужа?
— Да. Зинаида Павловна.
Галина произнесла это имя ровно, без интонации. Как произносят название лекарства, которое нужно принять, хотя на вкус оно горькое.
Зинаида Павловна. Шестьдесят восемь лет, рост сто шестьдесят два, сухая, прямая, с короткой стрижкой, которую она красила в медный цвет каждые три недели. Голос низкий, с хрипотцой. Говорила мало, но каждое слово ложилось как гиря на весы.
За четырнадцать лет брака Галина выучила: Зинаида Павловна не ругается. Не кричит. Не устраивает сцен. Она просто говорит вещи. Спокойно, при всех, с лёгкой улыбкой. И после этих вещей хочется провалиться сквозь паркет.
— Цветы поменяйте на те, что ближе к розовому, — сказала Галина администратору. — Эти слишком бледные.
— Хорошо.
— И музыку тише на двадцать процентов. Когда гости сядут, пусть будет фон, не концерт.
Она достала телефон, открыла заметки. Список из семнадцати пунктов: проверено четырнадцать. Оставались три: торт, микрофон, подарок от родителей Сергея.
Подарок она не контролировала. Это был единственный пункт, который её тревожил.
Гости начали приходить к семи. Первыми пришли Лёша и Таня, друзья со студенческих времён. Лёша нёс пакет, Таня несла Лёшу: он уже где-то успел выпить.
— С юбилеем! — Лёша обнял Сергея так, что тот охнул. — Сорок, брат! Это ж надо.
— Надо, — согласился Сергей и посмотрел на Галину. Она стояла у входа, встречала каждого, улыбалась, пожимала руки, принимала цветы.
Платье она выбирала три недели. Тёмно-зелёное, ниже колена, с поясом. Волосы собраны, серьги с маленькими камнями. Не бриллианты, бижутерия, но хорошая. Она знала, что выглядит правильно. Не ярче именинника, не бледнее гостей.
К половине восьмого зал наполнился. Голоса, смех, звон бокалов. Галина села на своё место и почувствовала, как что-то внутри чуть отпустило. Всё шло по плану.
А потом вошла Зинаида Павловна.
Она была в бордовом костюме. Жакет, юбка, брошь в виде веточки. Туфли на невысоком каблуке, сумка в тон. Стрижка свежая, медный блеск. Губы подведены чуть темнее, чем обычно.
Рядом с ней шёл Виктор Андреевич, муж. Тихий мужчина в сером пиджаке, который за сорок два года брака научился молчать так виртуозно, что его иногда забывали посчитать.
— Серёженька, — Зинаида Павловна протянула руки к сыну. Он наклонился, она поцеловала его в обе щеки. — Сорок лет. Мой мальчик.
— Мам, ну.
— Галина, — кивнула свекровь. Без поцелуя. Без объятий. Кивок. Как отметка в журнале.
— Здравствуйте, Зинаида Павловна. Как добрались?
— Нормально. Виктор вёл.
Она села на своё место. Положила сумку на колени. Оглядела стол: салаты, нарезки, бокалы. Взяла вилку, повернула, положила обратно.
Галина проследила за этим движением. И маленькое колючее ощущение под рёбрами вернулось.
Первый тост был за Лёшей. Он встал, покачнулся, выпрямился.
— За Серёгу! Лучший друг, лучший мужик. Сорок, а выглядит на тридцать пять. Или это жена так хорошо кормит?
Все засмеялись. Галина улыбнулась. Сергей поднял бокал.
Второй тост взяла Таня, жена Лёши. Коротко, тепло, про дружбу и про время, которое летит.
Третий был за двоюродным братом. Четвёртый за коллегой.
Галина считала. Не тосты, а минуты до того, как встанет свекровь. Зинаида Павловна всегда говорила пятой. Или шестой. Не первой: слишком поспешно. Не последней: слишком скромно. Она выбирала момент, когда зал уже расслабился, когда внимание рассеялось, когда люди жуют и думают, что всё приятное уже сказано.
И тогда она вставала.
После пятого тоста наступила пауза. Кто-то тянулся за салатом, кто-то наливал вино. Музыка играла что-то джазовое, негромко. Галина взяла вилку и подцепила кусочек сёмги.
— Можно мне? — голос Зинаиды Павловны перекрыл гул, хотя она не повысила тон. Просто её голос был устроен так: низкий, с хрипотцой, он заполнял пространство, как запах свежего хлеба заполняет кухню.
Все повернулись.
Она встала. Бокал в правой руке. Левая на спинке стула.
— Серёженька, сорок лет. Я помню, как тебя принесли из роддома. Четыре килограмма двести. Врачи сказали: богатырь. Отец плакал. Я не плакала, я считала пальцы на ногах.
Гости заулыбались. Кто-то сказал «ой». Галина опустила вилку.
— Сорок лет. Ты вырос, стал мужчиной, женился. И я хочу сказать: я горжусь тобой.
Пауза. Улыбки. Всё хорошо. Всё идёт нормально.
— Но.
Это «но» было произнесено так, что Галина почувствовала, как пальцы сами сжали край скатерти.
— Но я бы не была честной матерью, если бы не сказала несколько вещей. При всех. Потому что при всех это честнее.
Вещь первая.
— Серёженька, ты работаешь слишком много. Ты приходишь домой в десять, в одиннадцать. Ты не видишь детей. Я звоню Мише, спрашиваю: папа дома? Он говорит: нет. Я звоню Даше, спрашиваю: папа дома? Она говорит: не знаю, я уже сплю.
Сергей чуть наклонил голову. Улыбка ещё держалась, но уголки рта напряглись.
— Мам, это не совсем.
— Я не закончила.
Он замолчал. Лёша, сидевший напротив, положил вилку. Таня посмотрела на Галину. Та сидела неподвижно.
— Ты работаешь, и это хорошо. Но дети растут. Мише двенадцать. Через год ему будет неинтересно, пришёл папа или нет. Ты это окно пропускаешь.
Тишина в зале стала плотной. Кто-то перестал жевать. Администратор у барной стойки замерла с блокнотом.
Галина смотрела на свою тарелку. Кусочек сёмги лежал на вилке, и она не могла его ни поднести ко рту, ни положить обратно. Рука просто не двигалась.
Потому что Зинаида Павловна была права. И это было хуже всего.
Сергей действительно приходил поздно. Миша действительно перестал спрашивать. Даша, семь лет, засыпала до его возвращения каждый вечер. Галина знала это, говорила ему об этом, просила, ругалась, потом перестала. А свекровь сейчас произнесла это вслух, при тридцати людях, между салатом и горячим.
— Я не критикую, — продолжила Зинаида Павловна. — Я предупреждаю. Отец тоже работал. И я тоже ждала. И ты тоже ждал. Ты помнишь?
Сергей помнил. По его лицу это было видно: челюсть сжалась, взгляд ушёл куда-то в скатерть.
— Помню, — тихо ответил он.
— Вот. А теперь дальше.
Вещь вторая.
— Квартира. Вы живёте в двушке. Четверо. Дети в одной комнате, мальчик и девочка.
Галина подняла голову. Вот оно. Она знала, что это будет.
— Мише двенадцать. Ему нужна своя комната. Это не каприз, это физиология, это возраст. Мальчик растёт. Ему нужна дверь, которую можно закрыть.
Кто-то из гостей кашлянул. Тётя Люда, сестра Зинаиды Павловны, маленькая женщина с круглыми глазами, смотрела в свою тарелку так внимательно, будто искала в салате ответы на главные вопросы жизни.
— Мам, мы решаем этот вопрос, — сказал Сергей. Голос ровный, но Галина слышала: под ровностью натянутая струна.
— Решаете. Уже два года решаете. Я не знаю, как вы решаете, но Миша до сих пор спит за шкафом.
За шкафом. Галина сглотнула. Они действительно поставили шкаф посередине детской, чтобы разделить пространство. Это было временное решение. Полтора года назад. Шкаф до сих пор стоял.
— У нас есть план, — сказала Галина. Голос вышел тише, чем она хотела.
Зинаида Павловна повернулась к ней. Посмотрела. Не зло, не насмешливо. Просто посмотрела, как смотрят на человека, которому не верят, но не хотят обижать.
— Хорошо, Галина. План это хорошо.
И вернулась к залу.
Лёша потянулся к бутылке и налил себе полный бокал. Таня положила руку ему на предплечье: не надо. Он посмотрел на неё и выпил залпом.
На другом конце стола Виктор Андреевич методично нарезал хлеб на маленькие квадратики. Он делал это всегда, когда жена говорила. Резал хлеб. Или складывал салфетку. Или крутил обручальное кольцо на пальце: левой рукой по часовой стрелке, медленно, как заводят старые часы.
Вещь третья.
Галина ждала её, как ждут удара: напрягая мышцы заранее.
— Галина, это про тебя.
Вилки замерли по всему столу. Не сговариваясь. Одновременно.
— Ты хорошая жена. Ты хорошая мать. Ты всё делаешь правильно.
Пауза. У комплимента Зинаиды Павловны всегда было двойное дно, и все за столом это знали.
— Но ты делаешь слишком много. Ты контролируешь всё. Меню, музыку, цветы, подарки, рассадку. Ты не даёшь Серёже быть хозяином в собственной жизни.
Галина почувствовала, как жар поднимается от шеи к вискам. Щёки горели. Она положила вилку на тарелку, аккуратно, параллельно ножу. И сцепила руки на коленях.
— Когда женщина делает всё сама, мужчина перестаёт делать что-либо. Это не его вина. Это закон природы. Зачем делать, если уже сделано?
Тридцать человек смотрели на Галину. Она это чувствовала: взгляды ложились на плечи, как мокрая ткань. Тяжёлые и холодные.
— Мам, хватит, — сказал Сергей.
— Я почти закончила.
— Нет, мам. Хватит.
Он произнёс это чуть громче. Не крик, но граница. Зинаида Павловна посмотрела на сына. Потом на бокал в своей руке. Отпила.
— Хорошо. Последнее.
Вещь четвёртая.
Она сказала её тихо. Тише, чем всё предыдущее. Но в зале было так тихо, что слышно было, как на кухне ресторана что-то шипит на сковороде.
— Я старею. Виктор стареет. Мы не вечные. И я хочу, чтобы вы приезжали не по обязанности. Не раз в месяц, по графику, в субботу с двух до пяти, с тортом из одной и той же кулинарии.
Голос у неё изменился. Хрипотца стала гуще. Галина подняла голову и увидела: у свекрови подрагивает подбородок. Чуть-чуть. Почти незаметно.
— Я хочу, чтобы Миша звонил мне не потому, что вы сказали «позвони бабушке». А потому что хочет. А он не хочет, потому что не знает меня. Потому что раз в месяц, по графику.
Виктор Андреевич перестал резать хлеб. Положил нож. Руки на столе, одна на другой, как у школьника за партой.
— Я не жалуюсь. Я говорю то, что не скажу потом. Потому что потом может не быть.
Она села.
Зал молчал.
Кто-то из дальнего конца стола поднёс бокал к губам и поставил обратно, не выпив. Тётя Люда достала из сумочки платок и промокнула глаза. Лёша смотрел в потолок.
Галина сидела и чувствовала, как внутри всё сдвинулось. Как шкаф в детской: поставили временно, а он врос. И вот кто-то взял и толкнул. Не опрокинул, нет. Просто сдвинул на полсантиметра. И стало видно, что за ним пыль, паутина и стена, которую не красили с ремонта.
Официант вынес горячее. Курица с овощами, та самая, которую Галина утвердила после трёх дегустаций. Золотистая корочка, запах розмарина и чеснока. Красивая тарелка, идеальная подача.
Никто не притронулся.
Тарелки стояли. Пар поднимался. Люди сидели и не могли начать есть, как будто еда стала чужой.
— Давайте, что ли, — сказал Лёша и первый взял вилку. Но тоже не съел. Повертел кусок курицы и положил обратно.
Сергей сидел, откинувшись на стуле. Галина знала это выражение: внутри шторм, снаружи бетон. Он так выглядел, когда ему сообщили про сокращение три года назад. И когда Даша упала с качелей в парке и раскроила бровь.
— Серёж, — она тронула его за руку.
Он посмотрел на неё. Глаза были сухие, но зрачки огромные, как у кота перед прыжком.
— Всё нормально.
— Я знаю, что нет.
Он чуть сжал её пальцы. И отпустил.
Через двадцать минут зал ожил. Не сразу, не целиком. Сначала тётя Люда попросила передать хлеб. Потом кто-то налил воды. Потом коллега Сергея, Павел, высокий мужчина с громким голосом, встал и сказал:
— Ну что, за именинника? Сорок лет, живой, здоровый, жена красавица, дети, работа. Чего ещё надо?
Все подняли бокалы. С облегчением. Как люди, которых выпустили из тесной комнаты на воздух.
Галина тоже подняла. Чокнулась с Сергеем, с Таней, с тётей Людой. Выпила. Вино было хорошее, сухое, с терпкой кислинкой. Она выбирала его сама, пробовала четыре сорта.
Но вкуса не почувствовала.
Зинаида Павловна ела. Спокойно, не спеша. Курица, овощи, хлеб. Она выглядела так, будто ничего не произошло. Будто она просто сказала тост, как все. Просто поздравила сына.
Галина смотрела на неё и думала: а ведь она тоже готовилась. Тоже считала слова. Тоже не спала, наверное. Или спала, но эти четыре вещи лежали у неё где-то внутри давно, спрессованные, как бельё в чемодане, и ждали момента.
Виктор Андреевич положил руку жене на спину. Коротко, между лопаток. Она не обернулась, но чуть выпрямилась, как будто от этого прикосновения стало легче держать позвоночник.
Торт вынесли в девять. Три яруса, белый крем, цифра «40» из карамели. Официанты погасили свет, зажгли свечи. Зал запел «Happy birthday», нестройно и громко.
Галина стояла рядом с Сергеем и держала его за руку. Он дул на свечи, и огоньки метались, как будто не хотели гаснуть. С третьего раза погасли все.
Аплодисменты. Свет включили. Кто-то свистнул.
— Загадал? — спросил Лёша.
— Загадал.
— Что?
— Не скажу, не сбудется.
Все засмеялись. Нормальный смех, не натянутый. Зал наконец выдохнул по-настоящему.
Галина резала торт. Нож входил мягко, крем расходился, бисквит внутри был шоколадный, с вишней. Она раскладывала куски по тарелкам, передавала, улыбалась. Руки работали на автомате, а голова была в другом месте.
Она думала о шкафе в детской.
Не о свекрови, не о тосте, не о тридцати парах глаз, которые смотрели на неё двадцать минут назад. О шкафе. Который стоит полтора года. Который она сама поставила. Который решал проблему, но не решал.
И о субботах с двух до пяти. С тортом из кулинарии на углу. Она всегда покупала «Наполеон», потому что Зинаида Павловна как-то сказала, что любит «Наполеон». Один раз. Восемь лет назад. И с тех пор каждая суббота: «Наполеон», два часа, уходим в пять.
Миша перестал ездить с ними полгода назад. Сказал: не хочу. Галина не настояла. Решила: подростковый возраст.
А может, не возраст. Может, шкаф.
В десять начались танцы. Музыка стала громче, свет мягче. Лёша танцевал с Таней, прижавшись лбом к её лбу. Коллеги курили на террасе. Тётя Люда сидела с бокалом и рассказывала соседке по столу про внука, который поступил в медицинский.
Сергей стоял у окна. Галина подошла.
— Ты как?
Он не ответил сразу. Смотрел на реку. Огни набережной дрожали на воде, рыжие и белые, как монеты на дне фонтана.
— Она при всех, Галь.
— Я знаю.
— При всех, как будто я ребёнок.
— Ты не ребёнок.
— Тогда зачем?
Галина помолчала. За окном проплыл прогулочный катер, медленный, с музыкой. Кто-то на палубе танцевал.
— Может, потому что не знает другого способа.
Сергей повернулся к ней.
— Какого способа?
— Сказать правду. Она же не умеет по-другому. Не умеет отвести в сторону, тихо, один на один. Она всегда при всех. Потому что при всех, как она говорит, честнее.
— Честнее? Унизительнее.
— Может, и так.
Она взяла его за локоть. Ткань пиджака была тёплой.
— Но про Мишу она права.
Он дёрнул локтем. Не резко, но Галина убрала руку.
— И про квартиру тоже, — добавила она тихо.
Молчание. Катер уплыл. Музыка с террасы просачивалась через стекло, приглушённая, как разговор за стеной.
— А про тебя? — спросил Сергей. — Что ты контролируешь всё?
— Это тоже правда.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. В нём было что-то новое: не обида, не злость. Удивление, может быть.
— Ты серьёзно?
— Я два месяца готовила этот праздник. Два месяца. Цветы, рассадка, меню, плейлист. Ты хоть раз спросил, нужна ли тебе помощь?
Он открыл рот и закрыл. Потому что ответ был: нет. Ни разу.
— Я не спросил, потому что ты всё берёшь на себя.
— А я беру на себя, потому что ты не спрашиваешь.
Круг. Они оба это видели. Круг, в котором они ходили не один год, и никто не мог остановиться первым.
В одиннадцать гости начали расходиться. Обнимали Сергея, целовали Галину, говорили «спасибо за чудесный вечер». Некоторые добавляли: «мама у тебя, конечно, огонь». Без уточнений, что они имели в виду.
Зинаида Павловна уходила одной из последних. Надела плащ, застегнула каждую пуговицу. Виктор Андреевич стоял у двери с её сумкой.
— Серёженька, с днём рождения, — она поцеловала сына. На этот раз в лоб. Он наклонился, и Галина увидела: он закрыл глаза.
— Галина.
Свекровь повернулась к ней. И в этот момент произошло то, чего Галина не ожидала.
Зинаида Павловна взяла её за руку. Обеими руками. Сухие тёплые пальцы сомкнулись на запястье Галины, и она почувствовала, как свекровь слегка сжала. Не больно. Как будто хотела передать что-то, для чего не было слов.
— Расстегаи были хорошие, — сказала Зинаида Павловна. — С рыбой лучше, чем с мясом. Но оба хорошие.
И ушла.
Галина стояла в дверях ресторана и смотрела, как они идут к машине. Виктор Андреевич открыл жене дверь. Она села. Он обошёл, сел за руль. Фары зажглись, и машина медленно выехала со стоянки.
Запах реки, мокрого асфальта и сигаретного дыма с террасы. Где-то вдалеке гудел катер.
В машине по дороге домой было тихо. Сергей вёл, Галина сидела рядом, прислонившись виском к стеклу. Стекло было холодным, и это было хорошо: голова горела.
— Серёж.
— М.
— Давай в субботу к твоим. Без торта. Просто так.
Он покосился на неё.
— Без «Наполеона»?
— Без «Наполеона». Возьмём Мишу. И Дашу. Просто приедем.
— Зачем?
— Просто.
Он не ответил. Переключил передачу. Фонари мелькали по лобовому стеклу: свет, тень, свет, тень.
— Ладно, — сказал он через минуту.
— И шкаф надо убрать.
— Какой шкаф?
— В детской. Который посередине. Он там полтора года стоит.
Сергей нахмурился.
— И что вместо него?
— Стену. Гипсокартон. Павел на работе говорил, что за выходные можно сделать.
— Павел?
— Твой коллега. Он строитель по первому образованию.
— Я знаю, кто такой Павел.
Опять тишина. Но другая. Не та, что была после тоста. Эта тишина дышала.
— Галь.
— Что?
— Я буду приходить раньше. Хотя бы два раза в неделю.
Она не повернулась. Смотрела в окно. Дома, деревья, огни. Город, в котором они живут четырнадцать лет.
— Хотя бы два, — повторил он. Как будто самому себе.
Дома было тихо. Дети ночевали у подруги Галины: она забрала их на ночь, чтобы родители могли спокойно отпраздновать.
Галина сняла серьги. Положила на полку в ванной. Расстегнула платье, повесила на плечики. Умылась. Вода пахла водопроводом и чуть-чуть хлоркой. Привычный запах.
Она стояла перед зеркалом и смотрела на себя. Тридцать восемь лет. Тёмные круги под глазами, которые консилер больше не скрывает. Родинка на шее, которую Сергей когда-то целовал, а теперь не замечает. Морщинка между бровями, которая появилась в прошлом году и не уходит, даже когда лицо расслаблено.
Она подумала о свекрови. О её руках на своём запястье. О сухих тёплых пальцах. О расстегаях.
Зинаида Павловна позвонила позавчера и попросила расстегаи. Не потому что в ресторане не умеют. А потому что хотела, чтобы Галина сделала что-то своими руками. Для Серёжи. Не идеальное, не ресторанное. Своё.
Или Галина это себе придумала. Она не знала.
Но расстегаи были хорошие. С рыбой лучше. Но оба хорошие.
Сергей уже лежал, когда она вышла из ванной. Свет выключен, только телефон светился в его руке. Она легла рядом. Потолок был серым, с полоской света от фонаря за окном.
— Серёж.
— М.
— Ты загадал желание, когда свечи задувал?
— Загадал.
— Какое?
Молчание. Она думала, что он не ответит.
— Чтобы мама жила долго.
Галина повернулась к нему. В темноте она видела только контур: нос, лоб, ресницы.
— Правда?
— Правда.
Она положила руку ему на грудь. Сердце билось ровно. Сто семьдесят восемь сантиметров, сорок лет, двое детей, двушка со шкафом посередине. Её мужчина.
— Серёж.
— Что?
— Ничего. Спи.
Она закрыла глаза. За окном проехала машина, свет скользнул по потолку и пропал. Где-то далеко гудел катер на реке.
Утром она встанет, поедет к детям, заберёт их и по дороге домой заедет в строительный магазин. Посмотреть гипсокартон. Может, ещё краску для стены. Миша любит синий.
А в субботу они поедут к свекрови. Без торта. Просто так. И Галина не будет считать время. Не будет смотреть на часы в два, собираться в четыре, уходить в пять.
Просто приедут.
Она не знала, получится ли. Полтора года шкаф стоял на одном месте, и четырнадцать лет субботы начинались в два и заканчивались в пять, и каждый расстегай был идеальной формы, и каждый цветок на столе был нужного оттенка.
Но шкаф можно сдвинуть.
Это она теперь знала точно.
На следующий день Зинаида Павловна позвонила. Галина увидела имя на экране и несколько секунд просто смотрела. Телефон вибрировал в руке, и с каждой вибрацией палец приближался к зелёной кнопке.
— Алло.
— Галина, это я.
— Да, Зинаида Павловна.
Пауза. В трубке было слышно, как тикают часы. У свекрови в прихожей висели большие настенные часы с маятником, которые Виктор Андреевич купил ещё до свадьбы.
— Я хотела сказать. Вчера, может быть, не нужно было при всех.
Галина села на табуретку в кухне. Провела пальцем по столешнице: крошки от утренних тостов, колечко от кружки.
— Может быть, — ответила она.
— Но я сказала.
— Да. Сказали.
Опять пауза. Часы тикали. Маятник. Туда-сюда.
— Расстегаи правда были хорошие, — сказала Зинаида Павловна. И голос у неё был не тот, что вчера. Тише. Мягче. Как будто за ночь что-то сточилось.
— Спасибо.
— В субботу приедете?
Галина посмотрела в окно. Двор, качели, дерево с облетающими листьями. Обычный вид. Каждый день один и тот же.
— Приедем.
— Хорошо.
Свекровь повесила трубку.
Галина держала телефон ещё с минуту. Экран погас. Она увидела своё отражение в чёрном стекле: размытое, нечёткое, как фотография, которую тронули мокрой рукой.
А потом встала и пошла смотреть, сколько стоит гипсокартон.
Вечером позвонил Миша.
— Мам, а мы правда к бабушке в субботу?
— Правда.
— А чё вдруг?
— Просто. Хочешь?
Тишина в трубке. Двенадцать лет: возраст, когда каждое слово проверяешь трижды, прежде чем выпустить. Галина ждала.
— Ну ладно, — сказал Миша. — Только без этого торта.
— Без торта.
— Вообще без торта?
— Вообще.
— Ну ок.
Он повесил трубку. Галина улыбнулась. Первый раз за два дня, по-настоящему, не для гостей. Уголки рта потянулись вверх сами, и она даже не пыталась это контролировать.
Сергей вошёл в кухню.
— Кто звонил?
— Миша. Спросил про субботу.
— И?
— Поедет. Без торта.
Сергей кивнул. Открыл холодильник, достал молоко, налил в стакан. Выпил стоя, одним глотком. Поставил стакан в раковину.
— Галь.
— Что?
— Я позвоню Павлу. Насчёт стены.
— Хорошо.
Он вышел. Она слышала, как он набирает номер в коридоре. Как говорит: «Паш, привет, тут такое дело».
На столе лежал список. Семнадцать пунктов юбилея. Все выполнены. Галочки стоят ровно, аккуратно, как солдаты в строю.
Она взяла ручку и дописала восемнадцатый: «Гипсокартон. Синяя краска. Суббота».
Потом подумала и зачеркнула. Не потому что передумала. А потому что это не нужно записывать. Это нужно просто сделать.
Она смяла лист и бросила в мусорное ведро. Промахнулась. Бумажный шарик покатился по полу, ткнулся в ножку табуретки и остановился.
Галина не стала поднимать. Вместо этого вымыла стакан, в котором было молоко, вытерла и поставила в шкаф. Не дальше обычного. Просто на место.
За окном темнело. Фонарь во дворе зажёгся, жёлтый и тёплый, как свет в чужом окне, куда заглядываешь случайно и видишь что-то простое: стол, стулья, чайник. Жизнь, которая продолжается.
Автоюрист пояснил, как быть водителю, если знаки говорят «Уступи дорогу» и «Ты на главной».