В субботу я стояла на стремянке и держала над головой первый лист флизелиновых обоев, когда услышала за спиной голос свекрови. Она пришла на час раньше, чем обещала, и с порога, даже не сняв куртку, сказала такое, что у меня внутри всё оборвалось.
– Обои будут такие! – Алевтина Сергеевна показала на стену напротив, где я уже успела выровнять две полосы. – Сними, пока не присохло. Мы с Борисом Львовичем посмотрели в каталоге – есть весёленький вариант, с бежевыми ромбиками. Тебе понравится.
Я медленно опустила руки, прижала мокрое полотно ладонями к стене и только потом обернулась. В дверном проёме стояли оба – свекровь в сером плаще, свёкор с пакетом из хозяйственного магазина, из которого торчал рулон обоев. Пакет был новый, с глянцевым логотипом, рулон из него торчал так, словно его купили только что.
Я спустилась со стремянки, вытерла руки о старую футболку и посмотрела на них. Свёкор поставил пакет на пол и стал расстёгивать молнию на куртке, как у себя дома. Алевтина Сергеевна сняла плащ и повесила его на ручку межкомнатной двери, хотя в коридоре стояла вешалка, купленная мной неделю назад. Я смотрела на этот плащ, и у меня внутри всё закипало.
– Алевтина Сергеевна, я уже выбрала обои, – сказала я тихо. – Мне нравится этот цвет. Он спокойный.
– Спокойный – это когда не раздражает, а у тебя серый, как в больнице, – она прошла в комнату, не снимая обуви. – Ты же женщина, Женя, в доме должно быть тепло. Светленькое, с узорчиком. А это что? Стена как газета без картинок.
Я открыла рот, но свёкор меня опередил:
– Жень, ты не спорь с матерью. Она двадцать лет в доме культуры проработала, у неё глаз намётан. Мы тебе ещё шторы подскажем, у нас в зале висели с люрексом, гости завидовали.
Я вспомнила, что свёкор на пенсии с прошлого года, и его ‘мы’ означало, что он теперь полностью солидарен с женой во всём, даже в том, что касается моей квартиры. Он снял ботинки, поставил их носками к стене и прошёл на кухню. Я услышала, как он включил электрический чайник.
Я осталась в комнате со свекровью. Она уже подошла к стене и потрогала край полотна пальцем.
– Ещё не высохло. Снимай. Завтра с утра придёт мастер, мы его попросили из того же магазина, где обои брали. Он переклеит.
Я подошла к ней.
– Ремонт оплачиваю я, – сказала я спокойно. – Поэтому решать буду тоже я.
Алевтина Сергеевна замерла с поднятой рукой. Потом опустила её, и я увидела, как у неё дрогнула щека. Она повернулась к кухне:
– Боря! Ты слышал? Она нас за людей не считает!
Я не стала ждать, пока свёкор выйдет. Знала, что сейчас начнётся, и не хотела, чтобы это происходило при мне. Вышла в коридор, сняла с ручки плащ свекрови и повесила его на вешалку. Плащ был тяжёлый, с подкладкой, и пах сыростью – на улице моросил дождь.
На кухне свёкор уже сидел за моим столом и наливал кипяток в две кружки, которые я купила на прошлой неделе. Он обернулся на меня:
– Жень, ну чего ты сразу споришь? Мы же помочь хотели. Обои эти, они же дешевле, чем нормальные. Мы с матерью подумали – раз уж ты одна тянешь, так хоть на материале сэкономим.
– Я не просила экономить, Борис Львович, – я села на табурет напротив. – Я полгода копила. Я хочу видеть в своей квартире то, что выбрала сама.
– А мы кто? Враги? – из коридора вышла свекровь, уже без плаща. – Ты замуж вышла, значит, и семья у нас общая. И ремонт общий. А ты как чужая какая-то.
Я смотрела на них. Свёкор хмурился, но не зло, а скорее растерянно. Свекровь сжала губы, и я знала это выражение – оно появлялось, когда я отказывалась от её советов. Мне было не по себе, но я не собиралась отступать.
Квартиру я купила не на родительские деньги. Продала бабушкин дом в пригороде, когда мы с Пашей подали заявление, и эти деньги пошли на первый взнос. Паша тогда работал на заводе, я в торговой фирме. Его зарплаты хватало на еду и коммуналку, моя шла на ипотеку. Через три года я получила повышение, и мы закрыли кредит досрочно. Квартира оформлена на меня, так решили до свадьбы, и Паша не спорил. Ремонт откладывали, поэтому начали только сейчас.
Это был мой ремонт. Я сама выбирала ламинат, сама заказывала кухню, сама платила мастерам за штукатурку и электрику. Паша на выходных помогал, но большую часть времени проводил на подработке – он по вечерам брал халтуру, чтобы отложить на новую мебель. Так что все решения я принимала одна, и меня это устраивало.
Родителей у меня не было. Единственная бабушка умерла четыре года назад, и я осталась одна с этой квартирой, с ремонтом и с людьми, которые приходили каждые выходные и говорили, что у меня всё не как у людей.
Первый раз они пришли в начале ремонта, когда я только сняла старые обои в большой комнате. Алевтина Сергеевна тогда сказала, что не нужно выбрасывать старый паркет, что его можно отциклевать, и это будет ‘дорого-богато’. Я ответила, что паркет уже поведён, и я постелю ламинат. Свекровь молчала полчаса, а потом, когда мы виделись в следующий раз, заметила, что ‘некоторые сначала разбрасываются деньгами, а потом кусают локти’. Я промолчала.
Потом они пришли, когда я выбирала кухонный гарнитур. Свекровь сказала, что верхние шкафы нужно вешать до потолка, иначе будет собираться пыль. Я сказала, что у меня натяжной потолок, и между шкафами и потолком останется два сантиметра. Она ответила, что два сантиметра – это тоже пыль. Я заказала гарнитур с отступом пять сантиметров. Она узнала об этом и не разговаривала со мной неделю. Паша тогда звонил ей и оправдывался, что это моё решение, а я стояла рядом и слушала.
Теперь, когда обои были куплены и частично наклеены, они приехали с рулоном ‘весёленького’ варианта. И я поняла, что если сейчас уступлю, то дальше будет хуже. Они выберут мне шторы, диван, посуду, распишут, что должно стоять на подоконнике и каким полотенцем вытирать руки.
Я встала из-за стола, взяла пакет с обоями, который свёкор оставил в коридоре, и поставила его у входной двери.
– Заберите, пожалуйста, этот рулон, – сказала я. – Обои я уже купила. Чек сохранён. Если что-то не подойдёт, поменяю сама.
Алевтина Сергеевна хлопнула ладонью по столу. Кружка подпрыгнула, кипяток расплескался на клеёнку.
– Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? – она встала. – Мы ради тебя полгорода объехали! У Бориса Львовича ноги болят, а он в очереди стоял, пока я каталог листала!
Я перевела взгляд на свёкра. Он смотрел в сторону, и я впервые заметила, как он устал. Под глазами у него были тёмные круги, плечи опущены. Он не выглядел человеком, который пришёл устанавливать свои порядки. Он выглядел человеком, который устал от того, что жена тащит его по магазинам в выходной.
– Борис Львович, я благодарна вам за помощь, – сказала я ему, а не свекрови. – Но я просила не покупать ничего без меня. Я выбирала эти обои три недели. Я смотрела их при разном свете, я сверяла с цветом ламината. Это не спонтанное решение.
Он кивнул, не глядя на меня:
– Да понял я, Жень. Просто матери хочется, чтобы у вас было красиво. Она же как лучше.
– Она хочет, чтобы было по-её, – ответила я. – А у меня свой вкус. И я имею на него право.
Алевтина Сергеевна схватила с вешалки плащ, надела его, путаясь в рукавах. Потом обернулась к мужу:
– Боря, мы уходим! Нас тут за людей не держат. Пусть живёт в своём сером склепе. Я больше сюда ни ногой!
Она вышла в коридор, но у двери задержалась. Я слышала, как она открыла сумку, достала что-то и снова закрыла. Потом дверь хлопнула. Свёкор поднялся, отодвинул табурет и кивнул мне:
– Ты это… не серчай на неё. Она отходчивая. Завтра позвонит, как ни в чём не бывало.
– Я не сержусь, Борис Львович. Но пусть она услышит меня. Я тоже имею право голоса в своём доме.
Он ничего не ответил, только поднял пакет с обоями и вышел. Я осталась в коридоре одна. На вешалке висела моя куртка и больше ничего. Я вернулась в комнату, подошла к стене и снова поднялась на стремянку. Обои на стене подсохли. Я провела по ним ладонью. Они были ровные, плотные, серо-бежевые, с едва заметной фактурой под лён. Никаких ромбиков.
Через два часа пришёл Паша. Я как раз домывала валик в ванной, когда услышала, как поворачивается ключ во входной двери. Он вошёл, снял мокрую куртку, повесил её на вешалку и заглянул в комнату.
– Ого, уже четыре полосы. Ровно легли. Ты сама клеила?
– Сама. Кто мне поможет, если ты на подработке?
Паша прошёл на кухню, поставил чайник. Я вытерла руки полотенцем и села за стол. Он сел напротив и посмотрел на меня внимательно:
– Мать звонила. Сказала, что ты выгнала их из квартиры.
Я ответила:
– Я не выгоняла. Я сказала, что ремонт оплачиваю я и решения принимаю тоже я. Они принесли другой рулон обоев. Без меня купили. Понимаешь?
Паша отвёл взгляд. Он посидел немного, потом встал, открыл холодильник, достал сыр и хлеб. Начал резать, и я слышала, как нож стучит по доске. Он всегда так делал, когда не знал, что сказать.
– Понимаю, – ответил он наконец. – Но она переживает. Говорит, что ты относишься к ним как к чужим.
– А как мне к ним относиться? Они каждые выходные приходят и начинают переставлять мою жизнь. Я устала, Паш. Я просто хочу доделать ремонт так, как я придумала, и жить спокойно. Без советов, без критики, без их каталогов.
Паша поставил передо мной тарелку с бутербродами. Сам сел и начал есть, глядя перед собой. Я видела, что ему неловко. Он не знал, как быть, и его тянуло и ко мне, и к матери.
– Она сказала, что больше не придёт. И отца запретит, – тихо произнёс он.
– Это её право.
– Жень, это моя мать. Я не могу просто перестать с ней общаться.
– А я не прошу. Общайся. Но пусть не лезет в мой ремонт. У неё своя квартира, пусть там и командует. А здесь – мой дом.
Паша отложил бутерброд. Он долго молчал, потом спросил:
– Это и мой дом тоже? Или только твой?
Я поняла, что сейчас нельзя ошибиться с ответом. Я отодвинула тарелку и взяла его за руку:
– Это наш дом. Но ремонт в нём делается на мои деньги, и я хочу, чтобы это хотя бы иногда учитывалось. Твоя мать не вложила в эту квартиру ни рубля, но ведёт себя как будто она здесь всё решает. Это несправедливо.
Паша кивнул. Я видела, что он устал не меньше моего. Он погладил мою ладонь большим пальцем, виновато.
– Я поговорю с ней. Скажу, чтобы не приходили без приглашения.
– Этого мало, Паш. Мне нужно, чтобы она услышала меня, а не просто перестала звонить на неделю. Иначе это повторится. Сегодня обои, завтра она притащит занавески, послезавтра – скатерть.
– Хорошо, – он вздохнул. – Я поговорю серьёзно.
Я поверила ему не до конца. Я знала, что Паша не умеет говорить с матерью жёстко. Он мог молчать, соглашаться, а потом пересказывать мне её слова, не вникая в смысл.
Но вечером он позвонил ей при мне. Я сидела в комнате на подоконнике и слышала его голос из кухни:
– Мам, не надо приезжать завтра. Мы с Женей сами решим, что клеить. Обои уже куплены. Нет, другие не нужны. Да, я понимаю. Нет, я не считаю тебя чужой. Но так будет правильно. Нет, мам, не начинай. Я просто прошу: не вмешивайся в ремонт. Хорошо? Хорошо.
Когда он вернулся, я сказала:
– Спасибо.
Он кивнул и сел рядом на корточки, обнял меня за плечи:
– Я не хочу ссориться ни с тобой, ни с ней. Но ты права. Дом должен быть тем, что мы выбрали сами.
На следующий день свёкры не пришли. Я доклеила обои в большой комнате, а в понедельник после работы заехала в строительный магазин и купила недостающий клей. Вторник прошёл спокойно, и я начала думать, что всё наладилось.
В среду вечером, когда я пришла с работы, на кухонном столе лежал конверт. Белый, без надписей. Я сначала не поняла, откуда он, потому что Паша ещё не вернулся, а входную дверь я закрывала сама. Потом открыла. Внутри лежали деньги – несколько купюр, ровно сложенных пополам, и записка на тетрадном листке в клетку: ‘На обои от нас. Пусть будут не серые. А. и Б.’
Я стояла и смотрела на эти деньги. Они были новенькие, хрустящие, похоже, только что сняли со счёта. Я представила, как свекровь ходила в банк, как свёкор стоял рядом и вздыхал, как они приехали сюда днём, когда меня не было дома, и открыли дверь своим ключом. От этой мысли мне стало не по себе.
Я не стала звонить Паше. Я села за стол, пересчитала купюры. Сумма была приличная – примерно половина стоимости моего рулона. Я знала, что если оставлю эти деньги, то буду чувствовать себя обязанной. Если верну – выйдет, что я отказалась от помощи, и свекровь снова устроит скандал.
Я сидела и думала, как правильно поступить. Потом встала, взяла конверт и положила его в ящик с документами, под стопку гарантийных талонов на бытовую технику. До прихода Паши я успела сварить суп и помыть пол в прихожей.
Паша пришёл в восьмом часу. Я молча поставила перед ним конверт. Он посмотрел на него, потом на меня.
– Это от них?
– Да. Они открыли дверь своим ключом и оставили. Я не знаю, что с этим делать.
Паша взял конверт, вытащил записку, прочитал. Потом вернул всё обратно.
– Завтра отвезу им, – сказал он. – И заодно заберу ключи. Так больше не повторится.
Я не ожидала такого. Я смотрела на него, и впервые за долгое время мне показалось, что он не между нами, а рядом со мной.
– Ты не обязан, – сказала я тихо.
– Обязан. Они не имеют права входить в нашу квартиру без спроса. Это уже слишком.
Он говорил спокойно, но я видела, что ему нелегко. Он положил конверт в карман куртки. Ему было трудно. Но он сделал это.
На следующий день Паша с работы заехал к родителям. Я не спрашивала, как всё прошло. Он сам рассказал вечером: мать плакала, отец курил на балконе, хотя давно бросил. Ключи он забрал. Деньги оставил у них, сказал, что обои оплачены мной и переплачивать не нужно.
– Она сказала, что ты её ненавидишь, – признался Паша, когда мы уже лежали в темноте. – Я объяснил, что это не так. Но она не поверила.
Я лежала и смотрела в потолок. Мне было жаль свекровь. Я понимала, что она не злодейка, а просто женщина, которая привыкла, что её слово в семье – первое. Но я не могла позволить ей продолжать. Это была моя квартира, мой ремонт, моя жизнь.
– Пусть успокоится, – ответила я. – Время нужно. Потом поговорим.
Но прошло три недели, а Алевтина Сергеевна не звонила. Свёкор тоже молчал. Паша звонил им по выходным, разговаривал недолго, в основном о здоровье. Они не спрашивали о ремонте, не интересовались, как продвигается. Я доделала большую комнату, поклеила обои в спальне, привезли и собрали кухню.
В ту субботу, когда я первый раз осталась ночевать в готовой квартире, я проснулась в шесть утра от тишины. Не было ни звука перфоратора, ни стука молотка, ни шороха плёнки. Я встала, стараясь не разбудить Пашу, прошла на кухню, включила свет. Новые шкафы пахли деревом и упаковочным картоном. Я налила воды в электрический чайник, нажала кнопку. Достала с полки заварку, насыпала в маленький чайник и подождала, пока вода закипит. Залила заварку, накрыла чайник полотенцем.
Я стояла на кухне и смотрела на мокрый от дождя двор. Машин было ещё мало, люди спали. Я думала о том, что вот сейчас, в этой тишине, я должна чувствовать радость. Но радости не было, только пустота. Я потратила столько сил, чтобы отстоять эти стены, эти обои, эти шкафы, а когда всё закончилось, оказалось, что победа не приносит облегчения. Просто всё заканчивается. И начинается обычная жизнь, в которой нужно как-то налаживать отношения с людьми, которые, возможно, так и не поняли меня.
В этот момент в прихожей зазвонил домофон. Я подошла, сняла трубку.
– Да?
– Женя, это Борис Львович. Можно мы поднимемся? Мы ненадолго.
Я молчала. Потом нажала кнопку.
Они поднялись вдвоём. Свекровь была в том же сером плаще, свёкор держал в руках небольшой свёрток. Я открыла дверь и впустила их. Свёкор вытер ноги о коврик, снял ботинки. Свекровь расстегнула плащ, сняла его и повесила на вешалку у двери, а потом тоже переобулась в тапочки, которые стояли у входа. Они прошли в большую комнату.
– Мы пришли посмотреть, – сказала Алевтина Сергеевна тихо. – Паша сказал, у вас уже всё готово. Можно?
Я кивнула. Свекровь остановилась у стены, провела рукой по обоям, разгладила невидимую складку.
– А ничего, – произнесла она. – Не серые, а серебристо-бежевые. Живо смотрятся.
Свёкор разглядывал подоконник. Потом обернулся:
– Ровно клеила. Молодец.
Я не знала, что ответить. Я ждала подвоха, но его не было. Алевтина Сергеевна села на новый диван, который я выбрала сама, и вдруг заплакала – тихо, вытирая глаза ладонью.
– Ты прости меня, Женя, – сказала она. – Я всё время думаю, что лучше знаю. А на самом деле просто боюсь, что вы отдалитесь. Что ты закроешь дверь и не пустишь нас.
Я присела рядом и взяла её за руку.
– Я не собираюсь вас не пускать. Я только хочу, чтобы вы спрашивали меня. Хотя бы иногда.
Она кивнула. Потом высвободила руку и развернула свёрток, который принёс свёкор. Внутри была льняная скатерть – светло-серая, с простым тканым узором по краю.
– Это не для того, чтобы командовать, – тихо произнесла она. – Просто увидела и подумала, что подойдёт. Если не нравится – отдай кому-нибудь.
Я взяла скатерть. Она была мягкая, пахла магазином, и цвет совпадал с обоями почти идеально.
– Подойдёт, – сказала я. – Спасибо.
Свёкор кашлянул и отошёл на кухню, стал рассматривать кухонный гарнитур. Я слышала, как он открыл один шкаф, потом другой, что-то сказал сам себе под нос. Свекровь всё сидела на диване, и я видела, как ей трудно. Она привыкла быть нужной, а я не просила её советов. Ей нужно было время, чтобы найти другой способ быть рядом.
Вскоре из спальни вышел Паша. Он, видимо, проснулся от звука домофона, но не стал вмешиваться, просто стоял в коридоре, прислонившись к стене, и смотрел на нас.
Я разлила чай, поставила на стол тарелку с печеньем, которое нашла в кухонном шкафу. Они рассказывали, что в их доме меняют лифт, и что свёкру предложили подработку – составлять описи в управляющей компании. Я слушала и думала, что, может быть, не всё потеряно. Что можно найти общий язык, если не переступать через себя, но и не закрываться наглухо.
Когда они уходили, Алевтина Сергеевна в дверях обернулась:
– А можно мы на следующей неделе придём на ужин? Не с советами. Просто посидеть.
Я посмотрела на Пашу. Он едва заметно кивнул.
– Приходите, – ответила я. – Только без обоев.
Она улыбнулась, впервые за долгое время. Свёкор взял её под руку, и они вышли на лестничную клетку. Я закрыла дверь.
Вечером я расстелила новую скатерть на кухонном столе. Она легла ровно, без складок. Я провела по ней рукой, и мне стало легче. Это была просто скатерть. Но за ней стояло то, о чём мы не сказали вслух.
— Завтра, чтобы духу твоего в моем доме не было, — муж выгнал Марию из дома, но она оставила ему «сюрприз»