Я зашла в квартиру и первым делом проверила подоконник. Провела пальцем – чисто. Позвала свекровь, показала гардеробную, сантехнику, кухню с подсветкой и сказала:
– Вот, Нина Степановна. Это вам. Переезжайте.
Она прошла по комнатам, открыла кран в ванной, подержала руку под водой, закрыла. Потом посмотрела на меня так, будто я предлагаю ей не квартиру, а койку в коридоре.
– И куда я тут поставлю сервант? – спросила она.
– Какой сервант?
– Мой. Которому двадцать лет.
– Нина Степановна, здесь новая мебель. Я заказывала под размер.
– А мои вещи? У меня в спальне четыре шкафа.
– Здесь гардеробная. Всё войдёт.
Она покачала головой и пошла в прихожую. Я за ней.
– Ты меня хочешь в однушку переселить? – сказала она, уже надевая обувь.
– В центре. В новом доме. С ремонтом.
– А у меня кухня девять метров. И кладовка. И балкон.
– Здесь шестнадцать общая кухня-гостиная, – я показала рукой, хотя она не смотрела.
– Нет. Я не перееду.
Я не сразу поняла. Открыла рот, закрыла. Мы с мужем внесли половину стоимости. Я выбирала плитку, ездила на склад за смесителем, который задержали на границе. Три месяца вставала в субботу в семь утра и ехала на объект, потому что рабочие без контроля делают не так.
А она стоит в прихожей, поправляет воротник пальто и говорит:
– Ты ещё молодая. Поживи с моё.
Мне сорок восемь, я двадцать лет в строительном контроле, но для неё я, конечно, девочка.
Вечером рассказала мужу. Он сидел на кухне, резал хлеб. Я говорила, а он продолжал резать. Потом положил нож и сказал:
– Ну мама же пожилой человек. Ей тяжело переезжать.
– Она отказалась, даже дверь до конца не открыв.
– Насть, ты на неё не дави. Не хочет – не надо.
– А квартира? Я покупала её для твоей матери.
– Квартира не пропадёт.
Я смотрела на него и ждала, что он скажет что-то ещё. Что поговорит с ней. Что объяснит: жить на пятом этаже без лифта, с больными коленями, среди обшарпанных стен – это не прихоть, а упрямство. Но он взял свой хлеб и ушёл в комнату.
Через две недели я позвонила в агентство и выставила квартиру. Первые жильцы попались аккуратные, но съехали через полгода – купили свою в ипотеку. Потом был парень, который платил исправно, но звонил мне по любому поводу: то фильтр в вытяжке заменить, то дверца у шкафа перекосилась. Я его терпела до конца договора. Затем заехала женщина с ребёнком. Она просила переклеить обои, потому что ребёнок разрисовал. Я отказала. Она обиделась, но осталась.
Свекровь узнала о сдаче от мужа. Приехала к нам в воскресенье. Разделась, села за стол, сложила руки перед собой, как на собрании.
– Значит, сдала. А я думала, ты для меня всё-таки старалась.
– Нина Степановна, вы сказали, что не переедете. Что мне было делать? Пустовать ей?
– Могла бы оставить. Вдруг бы внуку пригодилась.
– Внуку двенадцать лет.
– Вырастет.
Я промолчала. Но про себя подумала: когда он вырастет, ему нужна будет одна квартира, а свекровь всё равно останется в своей двушке. Потому что ей не нужна новая жилплощадь. Ей нужно, чтобы решение принимала она.
Самое обидное, что я ведь не заставляла. Я предложила. Но она всё равно выставила так, будто я задумала её уплотнить, а сама в это время руки потирала.
Сын вырос быстрее, чем я ожидала. В восемнадцать поступил в университет в центре. Дорога от нас занимала полтора часа в один конец. Он две недели поездил, потом сел на кухне и сказал:
– Мам, я так больше не могу. Встаю в шесть, возвращаюсь в десять. На домашку остаётся час.
– Что предлагаешь?
– Ту квартиру, которая сдаётся. Ты же сама говорила, что она в пятнадцати минутах от универа.
Я помолчала. Свекровь, конечно, узнает. Будет недовольна. Но сын прав. Я работаю, чтобы дать ему нормальное образование, а не для того, чтобы он валился с ног в метро.
– Хорошо. Поехали.
Съездили, забрали ключи у жильцов. Я всё осмотрела. Квартира в приличном состоянии. Сын ходил по комнатам, трогал технику, заглядывал в шкафы.
– Мам, а почему бабушка сюда не захотела?
– Она объяснила, что у неё кухня девять метров.
Он усмехнулся.
– И сервант, наверное.
– И сервант.
Перевезли его за один день. Я купила новый матрас, потому что старый диван в гостиной уже потерял форму. Постельное бельё привезла из дома. Повесила на окно шторы, оставшиеся после сдачи. Сын расставил книги, подключил ноутбук. Когда я уходила, он стоял в дверях в футболке и тапках.
– Завтра на первую пару пешком пойду. Минут за двадцать, если через двор.
– Пешком – это хорошо.
– Спасибо, мам.
Я кивнула. В машине защипало в глазах. Не из-за благодарности. Из-за того, что я потратила столько сил, чтобы эту квартиру полюбили, а её хозяином стал человек, который вообще её не просил и не ждал. Просто так сложилось.
Разговор начался через три дня. Свекровь позвонила мне в семь утра. Я как раз выезжала на объект.
– Ты заселила в квартиру Максима? – спросила она без приветствия.
– Да. Он учится рядом.
– А я?
– Что – вы?
– Я его бабушка. Ты сначала мне предлагала. Теперь он живёт там. Почему не спросила, может, я передумала?
– Нина Степановна, вы сказали, что не переедете. Сын встаёт в шесть утра. У него учёба.
– А я встаю в пять. И что?
Я прижала телефон плечом, включила поворотник.
– Вы живёте в своей квартире. У вас всё под вас. А он к вам не имеет отношения.
– Он мой внук. Имеет.
– Нина Степановна, давайте вечером поговорим. Я за рулём.
– Вечером я на процедуры иду. Послезавтра.
Она отключилась. Я ехала и понимала: послезавтра она придёт не одна. Приведёт сына. Того, который режет хлеб и не встаёт с дивана, когда мать решает, как жить нашей семье.
Так и вышло. Через день она появилась у нас без звонка. Муж, конечно, знал. Даже надел рубашку. Я вышла из душа, увидела их на кухне – сидят, разговаривают вполголоса. Когда я вошла, оба замолчали.
– Сядь, – сказала свекровь.
Я осталась стоять.
– Сядь, – повторила она.
– Я постою.
Муж кашлянул.
– Мама хочет обсудить ситуацию с квартирой.
– Какую ситуацию? Квартира куплена мной. На мои деньги и на твои, между прочим. Она сдавалась. Теперь в ней живёт наш сын.
– Ты не имела права распоряжаться ею без меня, – сказала свекровь.
– Это не ваша квартира.
– А чья? Ты её купила для меня.
– Я её купила. Точка. Для вас я её предлагала. Вы отказались. Теперь это собственность нашей семьи.
– Собственность, – повторила она с усмешкой. – Слово-то какое выучила.
Я не ответила. Муж смотрел в стол.
– Мама предлагает, – сказал он, – чтобы Максим жил у неё. А квартиру опять сдавать. Она была бы не против присматривать за жильцами.
– У неё? – переспросила я. – В двушке? С ней?
– У неё две комнаты. Одна свободная.
– Одна свободная, – я посмотрела на свекровь. – А где там свободная, если в ней стеллаж с посудой и швейная машинка?
– Уберём.
– Нина Степановна, Максиму восемнадцать. Он взрослый. Он не поедет к бабушке под бок. У него пары, друзья, свой режим.
– Режим, – произнесла она. – Все вы теперь с режимом.
Я развернулась и ушла в комнату. Муж остался. Через полчаса зашёл. Сел на край кровати.
– Она ушла. Обиделась.
– На что?
– На то, что ты с ней разговариваешь как с чужой.
– Она пришла в мой дом и объяснила, как я должна распоряжаться своей квартирой. Как мне с ней разговаривать?
– Она старше тебя.
– И что?
– Насть, ей семьдесят шесть. Она всю жизнь работала. Воспитала меня одна. Неужели трудно уступить?
– Я уступила. Я купила ей квартиру. Она в неё не захотела. Теперь ты хочешь, чтобы я выгнала сына из этой же квартиры и отдала ей его комнату?
– Никто не говорит ‘выгнала’.
– А как это называется?
Он промолчал. Лёг, отвернулся. Я ещё долго сидела на кровати и смотрела на его спину.
Свекровь не успокоилась. Через месяц позвонила Максиму напрямую.
– Почему ты не приезжаешь к бабушке? – спросила она.
– Я на учёбе, бабуль. Времени нет.
– Раньше приезжал.
– Раньше я жил рядом.
– А теперь живёшь в квартире, которую мать для меня купила.
Он пересказал мне этот разговор. Я не удивилась. Она умеет. Всегда так: сначала откажется, потом сделает вид, что у неё отняли.
Больше всего меня поражало, что муж это видит и не видит одновременно. Не спорит с ней, не защищает меня, но и не говорит ей, что сын прав. Просто молчит и ждёт, чтобы всё рассосалось.
А оно не рассасывается. Свекровь при каждой семейной встрече вставляет какую-нибудь фразу. То при гостях спросит: ‘Ну как там моя квартира?’ То начнёт вздыхать, что старость у неё никому не нужна. То позвонит и скажет, что ей одиноко, а внук живёт в её квадратных метрах.
Я однажды не выдержала и спросила при ней:
– Нина Степановна, вы правда считаете, что я хотела вас выселить?
Она помолчала. Потом сказала:
– А как это называется, когда женщине в семьдесят лет покупают однушку, а она живёт в двушке?
– Это называется ‘предложить переехать’. Не ‘выселить’.
– Ты меня туда не перевозила. Ты просто купила и привела.
– А переезд был бы по вашей инициативе?
Она подняла брови.
– Ты считаешь, я должна была попросить тебя?
Я не ответила. Любой мой ответ она перевернёт.
Сейчас Максиму двадцать один. Доучивается, подрабатывает, платит за коммуналку. Квартира записана на меня. Муж до сих пор иногда говорит, что мама была бы не против туда переехать.
– А как же сервант? – спрашиваю я.
– Какой сервант?
– Её. Двадцатилетний. Который не влезает.
Он морщится.
– Ты всё помнишь.
– Я помню всё. Потому что я за это заплатила.
Иногда думаю: может, надо было настоять. Взять её за руку, собрать вещи, перевезти. Но я не могу человека в семьдесят лет тащить в новую жизнь, если он держится за старые обои.
А иногда думаю: может, зря вообще ввязалась. Купила бы сыну квартиру напрямую, через несколько лет, без этой истории. Но тогда он бы жил с нами и вставал в шесть утра. И муж бы всё равно нашёл повод промолчать.
Я не жалею о квартире. Жалею, что потратила на неё не только деньги, но и желание сделать свекрови хорошо. А она это желание развернула против меня же.
Теперь сижу и думаю: что было бы правильнее – оставить квартиру сыну или всё-таки пусть бы она туда переехала, раз теперь хочет? И почему она захотела, когда туда заселился внук?
Мужика понять можно