Я ставила на стол салат с крабовыми палочками, когда услышала за спиной её голос. Негромкий, но поставленный так, чтобы слышали все десять гостей:
– Нет, вы посмотрите на это платье. Она же с ним как продавщица из ларька. Ей надо худеть, а не обтягиваться. Ну кто так одевается в её возрасте?
Мои руки на секунду замерли над скатертью, но я выровнялась и продолжила расставлять тарелки. У нас была обычная квартира на девятом этаже, трёшка, которую мы с Мишей купили в ипотеку шесть лет назад. Восемьдесят четыре квадрата, три комнаты, большая кухня. В кухне сейчас стоял стол, раздвинутый до предела, покрытый светлой льняной скатертью, которую я купила накануне.
Свекровь Нина Васильевна сидела с краю и перебирала пальцами вилку, не слышала, что говорит её дочь. Мишин брат Женя уткнулся в телефон. Жена Жени, Света, смотрела в тарелку. Все остальные – двоюродная тётя Миши с мужем, ещё одна родственница с дочкой, наш сосед по лестничной площадке с женой – делали вид, что заинтересованы салатом.
Я поставила последнюю тарелку с нарезкой и подняла глаза. Золовка Аня стояла возле окна, держала в руке свой телефон и смотрела на меня с той самой полуулыбкой, от которой у меня сводило скулы с первого дня нашего знакомства. Мы с ней восемь лет не могли найти общий язык, но сейчас она перешла на новую ступень. Раньше она отпускала замечания наедине или в присутствии только родственников. Теперь – при всех, включая людей, которых я знала шапочно.
– Аня, может, мы не будем сегодня про мою внешность? – спросила я как можно тише. – У нас же семейный ужин.
– А что такого? – она повела плечом. – Я же не со зла. Просто неприятно смотреть, как человек себя уродует. Твоё платье – прошлый век. И цвет тебе не идёт. Ты что, не видишь, как на тебе это сидит?
Миша вошёл в кухню с подносом горячих пирожков. Он слышал последнюю фразу, но не остановился. Поставил поднос на свободный угол стола и сказал:
– Ань, ну хватит. Своё мнение выскажешь потом.
– Я высказываю сейчас, – отозвалась она. – Ты же сам говорил, что у вас всё по-честному, без обид. Вот я и говорю. Чем врать в глаза, лучше сказать как есть. Пусть знает, как её видят со стороны.
Я могла промолчать. Могла уйти в комнату и там постоять у окна, досчитать до ста, вернуться и улыбнуться. Я так делала много раз – на днях рождения свекрови, на проводах тёти, на прошлый Новый год. Но сейчас у меня внутри что-то сдвинулось.
Может, потому что она произнесла это при соседе, а он иногда подвозил меня до работы, когда я опаздывала на автобус. Может, потому что Света, жена Жени, опустила глаза, но я видела, что она соглашается. А может, потому что я впервые за полгода надела это бордовое платье, купленное в обычном отделе женской одежды в торговом центре, и оно правда было чуть тесным в талии. Я сама знала, что чуть тесным. Но другого нарядного у меня не было, а покупать новое ради ужина я не успела.
Я вытерла руки о кухонное полотенце, которое висело на ручке духовки, и сказала:
– Аня, а твоя сумка, с которой ты пришла, – подделка.
В кухне стало тихо. Даже вентилятор в ноутбуке Жени, кажется, перестал жужжать.
Аня моргнула.
– Что? – переспросила она.
– Сумка, – повторила я спокойно. – Та, что в прихожей. Ты её поставила на тумбу возле зеркала. Я когда выходила в коридор за минералкой, увидела. Это не оригинал. Это копия, причём не очень аккуратная. У оригинала кожа мягче и фурнитура не такого оттенка. А у твоей ещё и шов на дне кривоват. И подкладка, я больше чем уверена, не та. Если, конечно, ты не купила её не с рук.
Аня стояла с прямой спиной, как будто ей прибили к затылку линейку. Лицо у неё побледнело.
– Ты… ты что несёшь? – спросила она, но уже без прежнего напора. – Какая ещё подделка? Я эту сумку купила в приличном магазине.
– В каком? – поинтересовалась я.
– Тебе какое дело?
– Ну, я же должна знать, где теперь продают такое. Вдруг и себе зайду. Или нет, погоди. Если ты купила её в приличном магазине, значит, тебя обманули. Тогда тем более обидно. Надо идти и разбираться. С чеком, с гарантией.
Аня перевела взгляд на Нину Васильевну. Та смотрела на скатерть. Женя фыркнул, прочищая нос. Света еле заметно качнула головой. А я стояла у стола, держала полотенце и чувствовала, как по спине стекает тонкая струйка пота.
– Ничего я тебе доказывать не буду, – сказала Аня. – Ты в этом не разбираешься.
– Не разбираюсь, – согласилась я. – Я вообще в брендах не разбираюсь. Я в одежде не разбираюсь, в цветах, в фасонах, во всём, о чём ты сейчас говорила. Но подделку от оригинала отличу. Потому что у нашей бывшей бухгалтерши три года назад была такая же. Она её купила в салоне и носила два раза в месяц, боялась поцарапать. Я видела ту сумку близко. И у тебя на дне, кстати, логотип проштампован неровно. В оригинале он всегда ровный. А у подделки одна буква чуть выше остальных.
Кто-то из гостей негромко кашлянул. Сосед потянулся к блюду с пирожками. Жена соседа принялась намазывать хлеб маслом. Тётя Миши спросила у дочки, как у той дела в школе, и получила ответ, но разговор угас. Все десять человек сидели вокруг стола и слушали, как мы с Аней говорим через всю кухню.
– Может, уже сядем? – спросила Нина Васильевна.
– Да-да, конечно, – сказала я. – Ань, ты проходи. Я только горячее принесу.
Но Аня не села. Она стояла возле окна, теребила рукав своей блузки и смотрела на меня. Я видела её взгляд: растерянность, злость, попытка придумать, как вывернуться. Мне даже стало её жаль – на какую-то секунду, не больше.
А потом я вспомнила, как в марте она пришла к нам домой, когда Миша был в командировке, и с порога заявила, что я совсем запустила коридор, что у нас пахнет ‘как в общежитии’, что полы моют водой, а не специальным средством. Тогда я промолчала. А она ушла, оставив после себя ощущение, что я действительно плохая хозяйка.
– Я сама принесу, – сказала Аня. – Где у вас прихватки?
– В выдвижном ящике, – ответила я.
Она резко повернулась, подошла к плите, открыла не тот ящик, потом нужный, достала прихватки и сдёрнула с плиты кастрюлю. Я видела, как она несёт её к столу, кастрюля в её руках ходила ходуном. Кастрюля была тяжёлая, с говядиной и черносливом, и Аня поставила её слишком близко к краю.
Я ничего не сказала. Села на своё место рядом с Мишей. Он взял меня под столом за руку – коротко, одними пальцами. Я поняла: он не злился. Он просто не знал, что теперь будет.
Стол был заставлен так, что между тарелками не оставалось свободного места. Салаты, нарезка, язык, холодец, горячее, пирожки, булочки. Рядом с Ниной Васильевной – банка маринованных огурцов, которые она привезла из своего дома за городом. Кто-то наливал сок в пластиковые стаканчики. Дети не приехали – у Жени и Светы их двое, но они оставили сыновей с родителями Светы, поэтому за столом было тихо и как-то по-взрослому напряжённо.
Первые десять минут все говорили только о еде. Кто-то хвалил холодец. Света спросила, как я делала соус к языку. Я объясняла, а сама боковым зрением видела, как Аня сидит напротив и почти не ест. Она пару раз отрезала кусок хлеба, покрошила его на тарелке и оставила. Потом взяла телефон, открыла что-то, полистала, положила экраном вниз.
Нина Васильевна спросила, как у Миши на работе. Он работает водителем в компании, которая занимается поставками продуктов для небольших магазинов. Миша начал рассказывать, что летом всегда возят больше, потому что в жару скоропортящееся надо развозить быстрее, что недавно он получил новые путевые листы и теперь у него маршрут чуть длиннее. Его тётя слушала внимательно, а её муж вставлял что-то про бензин и цены.
Я смотрела на Аню. Она наконец взяла вилку и принялась есть язык, глядя в тарелку.
Через полчаса, когда первое напряжение немного спало, Аня положила приборы и сказала:
– Наташа, а можно тебя на минутку? В комнату?
Я отодвинула стул и встала. Миша поднял на меня взгляд.
– Нормально, – сказала я одними губами.
Мы вышли в зал. Аня плотно закрыла дверь. За окном темнело, но шторы были открыты, и с улицы падал мутный оранжевый свет от фонаря. Аня сложила руки на груди и сказала тихо:
– Ты зачем это сделала?
– А ты зачем?
– Я что, неправду сказала? Ты правда одеваешься… ну, не так, как надо. Я же тебе по-родственному. У нас дом раньше был простой, понятный. А теперь ты начинаешь за столом унижать меня при всех. Про какую-то сумку. Что ты вообще в этом понимаешь?
Я посмотрела на неё.
– Ань, ты при десяти гостях сказала, что я не умею одеваться. И что мне надо худеть. И что у меня прошлый век. Разве это не унижение?
– Это другое. Я просто сказала правду.
– А я просто сказала правду про сумку.
Аня отвела взгляд. Её красивое лицо, овальное, с аккуратным носом и подведёнными глазами, стало жёстким. Она наклонила голову вперёд, как птица, которая собирается клевать.
– Ты не могла видеть оригинал у бухгалтерши. Ты её выдумала.
– Не выдумала. Её зовут Марина Борисовна. Она работала у нас в отделе три года. Ушла в позапрошлом году. Мы с ней сидели через стол. Сумку она покупала через интернет-магазин, но тот был официальный, с гарантией. У неё и чек был. И она мне рассказывала, как проверять подделку. Учила, потому что боялась, что её обманут. Так что не надо.
Аня молчала. Потом подошла к окну и стала смотреть вниз, на парковку. Я видела её спину. Платье у неё было дорогое, тёмно-синее, из плотного шёлка, с поясом. Я бы себе такое не купила. Не потому что не нравится, а потому что не умею носить такие вещи. Но она умела. Она вообще умела выглядеть так, как с обложки.
– Ладно, – сказала она, не поворачиваясь. – Сумка – не оригинал. Я это знаю. Я её покупала у девочки. Оригинал я не потянула бы сейчас, у нас с Борисом кредитов по горло. Но она выглядит как настоящая, между прочим. И никто не отличает.
– Ты не отличала, – сказала я. – Другие, может, тоже не отличали бы. Но ты меня посадила в лужу при всех. Я просто ответила тем же.
Она обернулась.
– Тем же? Я тебя не сажала в лужу. Я замечание сделала.
– Десять человек – это не замечание. Это представление.
– Ох, какие мы нежные.
Я взялась за ручку двери.
– Иди за стол. Пока не разошлись, пьют чай.
– Иди первая, – бросила она.
Я вернулась в кухню. Гости разговаривали о ремонте, о том, как сосед с женой меняли окна и насколько хорошо теперь держится тепло. Миша разливал чай по кружкам. Нина Васильевна резала торт, который испекла ещё утром у себя и привезла в жестяной форме.
Я села на своё место и отпила из кружки. Чай был горячий, с чабрецом, который добавила тётя. Аня появилась минуты через две. Села, улыбнулась, спросила, кто хочет добавки салата. Голос у неё был ровный, только глаза всё ещё влажные. Я подумала: может, она плакала там у окна. Но она не та женщина, которая плачет после спора. Она скорее закапывает в себе такие вещи, как иголки в подушку.
Когда все начали расходиться, Аня задержалась в прихожей. Я вышла проводить. Она застёгивала босоножки, сидя на банкетке у нас под вешалкой. Потом подняла голову.
– Скажи честно, где ты увидела эти неровные буквы?
– На твоей сумке. Я когда мимо шла, нагнулась.
– Понятно.
Она взяла ту самую сумку с тумбы, проверила, закрыт ли замок. Я смотрела, как она её держит. Сумка действительно была красивая, из кожи, тёмно-коричневая, с металлической фурнитурой. Если не приглядываться, не отличишь. Но я пригляделась.
И не только потому, что хотела найти изъян. Я просто заметила его сразу, как увидела сумку, ещё до того, как Аня начала говорить про моё платье. Я не собиралась это использовать. Думала, промолчу. Но она задела меня именно тогда, когда я стояла с салатом и чувствовала себя уставшей и неуклюжей.
– Ты в следующий раз, если что-то скажешь, сначала посмотри на свою вещь, – произнесла я тихо.
Аня усмехнулась.
– А ты в следующий раз, если обидишься, – скажи мне сразу, а не вываливай при гостях. Так честнее.
– А ты при гостях можешь?
– Я тебя не унижала. Я хотела, чтобы ты наконец посмотрела на себя.
– А я хотела, чтобы ты наконец посмотрела на свою сумку.
Мы стояли в прихожей и смотрели друг на друга. Свет в лампочке над зеркалом мигнул – старая проводка, надо менять.
Миша вышел из кухни, спросил:
– Всё нормально?
– Да, – сказала Аня. – Вызови такси, а то я уже еле ноги двигаю.
Миша взял телефон, открыл приложение, вызвал машину. Через несколько минут Аня надела туфли, поправила воротник плаща и ушла. Я закрыла за ней дверь и вернулась в кухню. На столе стояли грязные тарелки, блюда с остатками, пустая банка из-под огурцов, три недопитые кружки с чаем. Я постояла, глядя на это, и начала убирать.
Миша зашёл следом.
– Ты зачем про сумку-то?
– А ты слышал, что она сказала?
– Слышал.
– И что мне было делать?
– Промолчать. Или сказать, что она не права.
– Восемь лет я молчу или говорю, что она не права. Она не слышит. А тут услышала.
Миша сел на табурет, вытянул ноги. У него на лице было то же выражение, что и за столом: усталость и желание, чтобы всё поскорее закончилось. Мы давно не обсуждали его сестру. Он знал, что между нами не тёплые отношения, но не вмешивался. Считал, что женщины сами разберутся. Я его не винила. Иногда мне даже нравилось, что он не лезет. Но сегодня он тоже был втянут.
– Она теперь обиделась, – сказал он.
– Я тоже была обижена.
– Я понимаю. Просто…
– Что?
– Она не со зла. Она так устроена. Ей надо всё контролировать, всех поправлять. Мама её с детства так натаскала. Ты же знаешь.
Я закрыла кран и вытерла руки полотенцем.
– Миш, то, что она так устроена, не значит, что я должна это терпеть. Особенно при десяти людях.
– Я не говорю, что должна. Я просто не знаю, что теперь будет с нашей семьёй. Она же теперь маме позвонит, начнёт рассказывать. Мама переживает. Женя будет злиться.
– Женя сам фыркнул, когда я про сумку сказала. Ему, по-моему, даже понравилось.
Миша невесело усмехнулся.
– Понравилось. Он от неё тоже в детстве получает. Но за столом-то сидел и молчал. А теперь будет делать вид, что я во всём виноват, потому что не остановил жену.
Я взяла стопку тарелок и понесла в мойку. Миша встал, начал собирать блюда. Мы убирали молча. Потом я включила телевизор в комнате, чтобы заглушить тишину, и села на диван. Миша сел рядом, взял пульт, переключил на какой-то старый фильм. Я смотрела на экран, но не видела. Внутри было неприятное послевкусие, как от пересоленного супа.
На следующий день в обед мне позвонила Света, жена Жени.
– Наташ, ты как?
– Нормально. А что?
– Да так. Вчера всё прошло, конечно, весело.
Я улыбнулась.
– Ты про сумку?
– Ну да. Ты правда думаешь, что у неё подделка?
– Не думаю. Я знаю. Я же объяснила.
– Не знала, что ты в этом разбираешься.
– Я не разбираюсь. Просто совпадение. У нас в бухгалтерии женщина работала, Марина Борисовна. Она меня научила, как отличать. Ну, в общих чертах. Я и про сумку-то сказала, потому что увидела.
Света помолчала.
– А ты не боишься, что Анька теперь тебе припомнит?
– А что она мне припомнит? Я ей не сказала ничего, чего бы не было правдой.
– Она же как клещ вцепится. Будет искать, к чему придраться.
– Пусть ищет.
Света вздохнула.
– Ты не подумай, я не осуждаю. Я бы на твоём месте давно уже ей волосы выдрала. Просто знай, что она не отстанет. У неё такое устройство. Ей нужно всегда быть сверху.
Я вспомнила, как Аня стояла у окна и смотрела на парковку. Света была права. Аня не отстанет. Но почему-то от этой мысли мне не стало страшно. Мне стало, наоборот, спокойнее. Впервые за восемь лет я не проглотила обиду, а выплюнула её обратно. Может, это было жестоко. Может, надо было говорить не про сумку, а про то, как она со мной разговаривает. Но я сделала то, что сделала. И не жалела.
Через неделю Нина Васильевна позвонила Мише и пригласила нас на семейный обед к ним в дом. Миша передал мне, и я поняла, что этот обед будет продолжением. Я согласилась. Не потому, что хотела извиняться, а потому, что хотела посмотреть, как Аня теперь себя поведёт.
Мы приехали в субботу к двум. У Нины Васильевны был просторный дом, построенный ещё при её муже, с участком и старым садом. В гостиной уже сидели Женя, Света, Аня и её муж Борис. Борис – невысокий, лысоватый, с вечным уставшим лицом – поздоровался со мной первым, подал руку и спросил, как добрались. Я ответила, что на автобусе, что маршрут не изменился.
Аня сидела в кресле и пила чай из большой кружки. Она была в сером свитере и джинсах, без макияжа, и выглядела как обычная уставшая женщина. Когда я вошла, она кивнула:
– Привет.
– Привет, – ответила я.
Нина Васильевна суетилась на кухне. Я пошла к ней помогать. Она резала овощи для салата, и я встала рядом, начала мыть зелень.
– Наташ, – сказала она, не поднимая глаз, – я не знаю, что у вас там случилось, но вы же взрослые женщины. Нельзя так при людях.
– Нина Васильевна, а что мне было делать? Она же первая начала.
– Ну, она такая. Ты же знаешь. Она и на меня иногда так говорит. ‘Мама, почему ты этот фартук надела, он же весь в пятнах’. А я молчу. Потому что это дочь. И она желает добра.
Я промолчала. Свекровь тоже придерживалась правила, что Аня ‘просто такая’. Но одно дело, когда Аня говорит матери про фартук, и совсем другое, когда она при гостях называет меня безвкусной.
– Я не хочу ссориться, – сказала я наконец. – Но и молчать больше не буду.
Нина Васильевна вздохнула и стала резать помидоры.
За обедом все разговаривали осторожно. Обсуждали сад, урожай, ремонт дорог. Аня сидела рядом с Борисом, и тот иногда подливал ей чай из заварника. Я заметила, что она не поднимала на меня глаза, но и не избегала. Когда заходил разговор о чём-то, что касалось нас обеих, она отвечала ровно. Ни одного колкого замечания. Ни одного взгляда свысока. Я даже удивилась.
После обеда мы вышли на веранду. Был тёплый вечер, солнце клонилось к закату, пахло мокрой травой, потому что утром прошёл дождь. Аня стояла у перил и смотрела в сад. Я подошла к ней. Она не повернулась, но сказала:
– Красиво тут. Я в детстве здесь всё время лазала по яблоням.
– А сейчас не лазаешь?
– Упала в десять лет, сильно ударилась. С тех пор не люблю.
Мы постояли молча.
– Знаешь, – сказала Аня, – я в ту ночь не спала. Думала про твои слова. С одной стороны, ты права. Я не должна была так при всех. С другой – ты могла бы по-человечески сказать мне потом, без гостей. И про сумку.
– Могла бы. Но тогда бы ты не почувствовала, каково это – когда тебя тыкают носом при всех. А теперь почувствовала.
Аня повернулась и посмотрела на меня. У неё были красные глаза, но не от слёз, а от усталости. Или от ветра.
– Ты думаешь, я специально хочу тебя унизить?
– Я не знаю, чего ты хочешь. Но у тебя это получается.
Она кивнула.
– Мне кажется, я хотела, чтобы ты была лучше. Одевалась лучше, выглядела лучше. Потому что ты – жена моего брата. И мне всегда было неловко перед людьми.
– Перед какими людьми? Перед нашими гостями?
– Перед всеми. У нас в роду женщины всегда хорошо выглядели. Мама, бабушка. А ты… ну, ты не заморачиваешься. И я думала, что если скажу тебе, ты начнёшь. А ты не начнёшь. Ты просто обижаешься.
Я смотрела в сад. На старой яблоне висели ещё зелёные яблоки. Ветер шевелил листья. Слова Ани звучали почти по-человечески, но в них всё равно был тот же упрёк: я недостаточно хороша, и она стыдится за брата.
– Ань, – сказала я, – я не обязана выглядеть так, как удобно твоему роду. И не обязана соответствовать твоим представлениям. Я могу носить то, что мне нравится и что я считаю удобным. А если тебе стыдно – это твоя проблема, не моя.
Аня усмехнулась.
– Вот ты всегда так. Сразу в оборону.
– А ты всегда в наступление. Поэтому я и в оборону.
Мы опять замолчали. Потом Аня оторвалась от перил.
– Ладно. Я тебя услышала. Но и ты меня услышь. Я не хочу больше с тобой ссориться. Хотя бы ради Миши и мамы. Давай так: ты не обращай внимания на мои замечания, а я буду стараться поменьше их делать. Просто реже.
Я посмотрела на неё.
– То есть совсем не прекратишь?
– Не могу обещать. Я такая. Но постараюсь.
Мне хотелось сказать, что ‘я такая’ – это не оправдание, но я сдержалась. Это был, по крайней мере, какой-то шаг. Пусть маленький и неуклюжий, но шаг. Впервые за восемь лет она признала, что делает мне больно. И впервые я ответила ей так, что она услышала.
Мы вернулись в дом. Нина Васильевна достала банку с вареньем из смородины, поставила на стол. Все ели оладьи с вареньем и говорили о том, как хорошо сидеть вечером на веранде, когда не жарко. Борис рассказывал, как они с Аней ездили на выходные в соседний город, и как там чуть не заблудились у старого завода. Аня смеялась и поправляла его: ‘Ты же сам повернул не туда, а я говорила’. Это была другая Аня – расслабленная, без иголок. Я смотрела на неё и думала: может, она тоже устала быть той, кто всех поправляет.
Через неделю после того обеда я заехала в торговый центр и купила себе новое платье. Не потому что Аня сказала, что я плохо одеваюсь. А потому что мне захотелось. Я мерила его в примерочной, смотрела на себя в зеркало и думала: а ведь действительно, бордовое было не моё. Это новое – тёмно-зелёное, с длинным рукавом и нормальной талией – сидело лучше. Я купила его без скидки, на следующий день надела на работу, и в обед коллега Лена сказала:
– Наташ, тебе очень идёт. Прямо другой вид.
Я поблагодарила. А вечером написала Ане:
‘Купила новое платье. Не подделка, самое настоящее’.
Она ответила через минуту:
‘Пришли фото. Только нормальное, не в зеркало’.
Я сфотографировала. Она посмотрела и написала:
‘Ничего. Цвет твой. Но ремень нужен другой’.
Я засмеялась. Она не прекратила делать замечания. Но теперь я знала, как ей отвечать. И знала, что моя правда весит не меньше её.
Когда я вышла на кухню, Миша сидел за столом и перебирал бумаги. Он поднял голову.
– Что? – спросил он.
– Да так, – ответила я. – Переписывалась с твоей сестрой. Она теперь и мои покупки обсуждает.
– Ну, значит, всё по-прежнему.
Я села напротив.
– Нет, не по-прежнему. Теперь я не молчу.
Миша улыбнулся.
– Это хорошо.
– Думаешь?
– Думаю, да. Она наконец-то встретила кого-то, кто не прогибается. Может, это её и успокоит.
Я не знала, успокоит ли. Но впервые за долгое время я чувствовала, что могу стоять за себя, не крича и не плача. Просто сказать то, что вижу. И не вздрагиваю.
А на следующую субботу Аня пришла к нам без звонка. Я открыла дверь. Она стояла на пороге с пакетом из овощного магазина.
– Я тут подумала, – сказала она. – Надо нам вдвоём что-то приготовить. Ну, салат какой-нибудь. Или пирог. У меня есть тыква, я её купила. Давай сделаем.
Я посторонилась, пропуская её.
– Заходи. Только с условием: я тебя не критикую, ты меня не критикуешь.
Она разулась, поставила пакет на пол в прихожей, выпрямилась.
– Это сложно. Но я попробую.
И мы пошли на кухню. Тыква оказалась большой, оранжевой, с толстой кожурой. Мы резали её на куски, и Аня один раз всё-таки сказала, что я неправильно держу нож. Я посмотрела на неё. Она вздохнула.
– Всё. Молчу.
– Нет уж, скажи, как правильно. Я правда не умею её резать.
И она показала. Просто показала, без ехидства. Так мы и стояли на кухне, две взрослые женщины, которые восемь лет не могли найти общий язык, и наконец-то делали что-то вместе. Пусть всего лишь тыквенный суп. Но для нас это было больше, чем суп.
Я не знаю, как сложится дальше. Возможно, она снова заденет меня при гостях, а я снова отвечу резко. Но в тот вечер, когда мы ели суп с гренками и молчали о главном, я впервые подумала: а может, у нас получится. Не стать подругами. Просто перестать быть врагами. И это уже немало.
Ушла от парня после визита подруги