Я до сих пор помню, как Жанна поставила свою чашку на стол – немного мимо блюдца, так что чай плеснулся на скатерть, и я машинально потянулась за салфеткой. Гости уже заканчивали угощение, в комнате стоял гул голосов, и я не сразу поняла, что она обращается ко мне.
Жанна постучала ложечкой по краю чашки, дождалась, пока все замолчат, и сказала:
– А вы знаете, какая Алла у нас была в молодости? Сейчас она строгая, при параде. А тогда могла полчаса стоять перед дверью и не решаться войти. Думала, все на неё смотрят.
Я даже не сразу сообразила, что она говорит про меня. В комнате сидели мои коллеги, среди них и моя начальница, моя старшая сестра с мужем, соседка из квартиры напротив и та самая Жанна, с которой мы дружили больше двадцати лет. Я держала в руках тарелку и чувствовала, как горят щёки.
Жанна между тем обвела гостей взглядом, улыбнулась и продолжила:
– Представьте: Дом культуры, вечер, студенческий квартирник. Алла стоит под лестницей с конвертом в руках. В конверте – приглашение на выставку. Ей нужно подняться на второй этаж и отдать его какому-то парню, которого она тогда даже не знала. И вот она сорок минут ходит туда-сюда, боится, что он решит, будто она за ним бегает. А потом ещё спрашивает меня: ‘Жанна, а если он не возьмёт? Куда я конверт дену?’ Ну не смешно? Ей было двадцать два года.
За столом засмеялись. Сначала тихо, потом громче. Моя сестра Тамара покосилась на меня с любопытством, зять ухмыльнулся, а соседка Ксения сказала:
– Ой, а я её только такой собранной и знаю. Вот уж не подумала бы.
Я открыла рот, чтобы что-то ответить, но Жанна уже рассказывала дальше, как я две недели переживала, что выгляжу глупо, а потом выяснилось, что тот парень вообще не пришёл, и конверт я отдала его матери. И как я плакала в раздевалке, потому что мама сказала мне: ‘Ты же не девчонка уже, соберись’.
Жанна рассказывала это легко, с тёплой подначкой, как будто мы с ней всегда так веселились. А я сидела за столом и понимала, что не могу нормально дышать.
История была не страшная. Не позорная. Никто не узнал из неё ничего такого, что разрушило бы мою жизнь. Но она была моя. Личная. Я сама Жанне это рассказывала много лет назад, когда мы сидели у неё на кухне, пили чай и говорили про всякие свои страхи.
Я рассказывала ей не для того, чтобы она это пересказывала за праздничным столом. Я рассказывала, потому что считала её близким человеком. А она превратила мой давний страх в анекдот.
И что самое неприятное – гости слушали с интересом. Я же видела, как кивает моя начальница, как улыбается сестра. Им было весело. Я сидела молча и не перебивала. Воспитание не позволяло.
Да и что я могла сказать? ‘Не смей рассказывать это’? Тогда бы я выглядела скандальной. ‘Это неправда’? Но это была правда. Я просто ждала, когда она закончит.
Жанна закончила, развела руками и произнесла:
– Вот так наша Алла и стала самой смелой женщиной в библиотеке. Потому что теперь она каждый день смотрит в глаза сотне читателей и не боится даже тех, кто сдаёт книги с помятыми страницами.
Снова смех. Я улыбнулась. Даже, кажется, бросила что-то вроде ‘ну хватит, Жанна’. Она махнула на меня рукой и потянулась за чайником. А я поставила тарелку на стол и вышла на кухню под предлогом, что нужно поставить чайник. На самом деле мне просто нужно было уйти из комнаты, чтобы не разреветься.
На кухне я открыла кран, набрала воды в электрический чайник, включила его. Я стояла спиной к окну и смотрела на навесной шкаф. Из комнаты доносился смех – это уже Жанна рассказывала что-то про свою работу в туристическом агентстве.
Я слышала обрывки её голоса и не понимала, зачем она это сделала. Зачем ей понадобилось рассказывать про меня? Чтобы показать, какая я смешная? Чтобы гости почувствовали, что она знает меня лучше всех? Или просто не подумала?
Чайник отключился. Я заварила себе чай, хотя не хотела пить. Просто нужно было чем-то занять руки.
В дверях появилась сестра Тамара. Она подошла, взяла из сушилки кружку, налила себе кипятка и тихо спросила:
– Ты чего ушла? Обиделась, что ли?
– Нет, – ответила я слишком быстро.
– Да ладно. Ты после её рассказа как в камень превратилась.
Я молча смотрела в свою чашку. Тамара стояла рядом, и я чувствовала её взгляд.
– Жанна же не хотела тебя обидеть, – проговорила Тамара. – Она просто хотела оживить застолье. Ты же знаешь, она любит быть в центре внимания.
– Я не просила её делать из меня центр внимания, – отозвалась я.
– Ну, это была такая шутка. Неудачная, может, но без желания задеть.
Я подняла голову и посмотрела на Тамару. Она стояла с кружкой, хмурая, непонимающая. Сестра всегда была проще меня. Она не понимала, почему я так болезненно отношусь к подобному. Для неё слова – это просто слова, а я каждый день вижу, как слово может ранить. Видела, как люди плачут из-за одного замечания в формуляре. Как спорили до хрипоты из-за строчки в газете. Как одна читательница вырывала страницу из книги, потому что не смогла пережить обиду на автора. И моё имя, моё прошлое, мои страхи – это моё. И пускать туда посторонних без спроса нельзя.
Но Тамаре я этого объяснять не стала. Она бы не поняла. Поэтому я просто сказала:
– Угу.
Тамара постояла ещё немного, взяла свою кружку и вернулась в комнату. А я осталась на кухне, слушая, как за дверью продолжается праздник. Мне было неприятно, что я сама себе кажусь слишком чувствительной. Мне хотелось вернуться за стол, смеяться вместе со всеми и делать вид, что ничего не случилось. Но не могла заставить себя.
Когда я вернулась, Жанна смотрела на меня с улыбкой.
– Ну наконец-то. Я уж думала, ты там с чайником на пару медитируешь.
– Захотелось горячего чая, – ответила я и села на своё место.
Гости продолжали разговаривать. Жанна взяла слово и принялась рассказывать, как в прошлом месяце ездила в дом отдыха по путёвке с корпоративной скидкой. Она рассказывала про соседку по номеру, которая храпела так, что стены дрожали.
Я слушала её и понимала, что не злюсь на неё. Вернее, злюсь, но не яро, а как-то тоскливо. Мне было обидно не из-за самой истории. А из-за того, что Жанна решила: со мной так можно. Что мои чувства – это что-то второстепенное, чем можно пожертвовать ради общего веселья.
Праздник закончился около девяти вечера. Гости начали расходиться. Я стояла в прихожей, подавала пальто, благодарила за подарки. Последней уходила Жанна. Она обняла меня, чмокнула в щёку и сказала:
– Хорошо посидели. Я так рада, что ты не стала сидеть в своём углу, а позвала людей. Я же помню, как ты раньше стеснялась даже в магазине спросить, где находится нужный отдел.
Я промолчала. Жанна ушла. Я закрыла за ней дверь, прислонилась лбом к двери и выдохнула.
В квартире было тихо. На кухне громоздилась гора посуды. Я не стала её мыть. Села на табуретку, положила руки на стол и уставилась в стол.
Мне нужно было понять, почему меня так задело. Я перебирала в голове слова Жанны, её интонацию, улыбки гостей. И в какой-то момент поняла: я злюсь не только на Жанну. Я злюсь на себя. За то, что не остановила её сразу. За то, что улыбалась через силу и делала вид, что всё нормально. За то, что не сказала: ‘Жанна, это не твоя история. Пожалуйста, не рассказывай её’.
Но с другой стороны – если бы я это сказала, я бы выглядела скандальной. А я не такая. Я с детства была тихой, аккуратной, послушной. Мама говорила: ‘Не высовывайся, тогда тебя никто не тронет’. И я не высовывалась.
А Жанна, наоборот, всегда умела громко говорить, смело заходить в любую компанию, не бояться чужих оценок. Может, именно поэтому мы и дружили – она была для меня примером свободы, а я для неё – жилеткой, в которую можно поплакаться.
На следующий день я проснулась с тяжёлой головой. На кухне стояла невымытая посуда. Я помыла её, протёрла стол, вынесла мусор. Потом села за стол и стала думать, как поговорить с Жанной.
Я знала, что нужно это сделать. Если не скажу ей сейчас, обида будет расти и в конце концов разрушит всё. А я не хотела терять Жанну. Мы дружили слишком долго. Но и молчать не могла.
Около полудня я набрала её номер. Жанна ответила сразу.
– Алка, привет! Я только-только вышла из магазина, стою с пакетами. Ты чего звонишь?
– Жанна, можно поговорить о вчерашнем?
– О вчерашнем? А что случилось?
– Ты рассказала про меня ту историю. С конвертом и Домом культуры.
– Ой, ну а что? Обычная же история. Всем понравилась.
– Мне не понравилась.
Жанна замолчала. Я слышала, как она перекладывает пакеты в другую руку.
– Алла, ну ты чего? Я же не хотела тебя обидеть. Ну рассказала и рассказала. Это же было сто лет назад, все уже забыли.
– Я не забыла, – тихо проговорила я. – И я не для того тебе это рассказывала, чтобы ты пересказывала моим гостям.
– Ох, какая же ты… – Жанна не договорила, но я поняла, что она хотела сказать. – Это была шутка. Понимаешь? Шутка. Люди посмеялись – и всё.
– А почему мои переживания должны быть шуткой? Почему моя боль считается выдумкой?
На том конце снова пауза. Потом Жанна бросила с лёгким раздражением:
– Ну какая боль? Ты чего такие слова подбираешь? Я просто развеселила гостей. Ты же сама вчера смеялась.
– Я не смеялась.
– Ну не смеялась. Но сидела же, ничего не сказала.
– А что мне было сказать? Устроить скандал при всех?
– Ну вот видишь, даже скандалить не хотела. Значит, не так уж и обидно было. А теперь придумываешь обиду на пустом месте. Ты просто слишком чувствительная, Алла. Всегда такой была.
Меня будто ударили. Я стояла на кухне босиком, смотрела на свои пальцы ног и не могла ничего ответить. ‘Слишком чувствительная’. Это то, что мне говорили всю жизнь. Мама, учительница, первая начальница, бывший муж. И вот теперь – Жанна, моя самая близкая подруга.
– Жанна, – сказала я, стараясь говорить ровно, – я не прошу тебя соглашаться. Я прошу не рассказывать такие вещи обо мне без моего разрешения.
– Да забудь ты. Я больше не буду, хорошо? Довольна?
– Дело не в том, чтобы ты не делала это в будущем. Дело в том, что ты не понимаешь, что сделала сейчас.
– Алла, не накручивай себя. У меня пакеты тяжёлые. Давай вечером поговорим, я зайду.
– Не нужно вечером, – сказала я.
– Что значит ‘не нужно’? Ты что, обиделась настолько, что не хочешь меня видеть?
– Я не хочу делать вид, что ничего не произошло. А если ты считаешь, что я всё придумала, нам будет трудно разговаривать.
– Ну и ладно, – вдруг отрезала Жанна. – Не звони тогда. Мне, знаешь, некогда сидеть и выяснять, кто на что обиделся.
Она отключилась. Я осталась стоять с телефоном в руке. За окном шёл мелкий снег. На подоконнике лежала стопка книг, которые я принесла из библиотеки на прошлой неделе. Я смотрела на них, но мыслями была ещё там, в разговоре.
Несколько дней я не могла прийти в себя. Ходила на работу, выдавала книги, оформляла новые поступления, проводила обзоры для старших классов. В библиотеку приходили разные люди, и я разговаривала с ними, но всё как будто мимо.
Я всё время возвращалась мыслями к тому разговору. Мне было обидно не из-за Жанниного тона. Мне было обидно, что она не услышала меня. Что моя боль снова оказалась неважной. Что моё право на личное пространство – это каприз. Что моя просьба – это обуза.
Через неделю после того праздника я сидела в читальном зале, заполняла учётную карточку. Ко мне подошла коллега, Валентина Николаевна, и сказала, что меня спрашивает какая-то женщина в вестибюле.
Я вышла. Это была Жанна.
Она стояла у гардероба в своём пуховике, с пакетом в руках. Лицо у неё было виноватое, но упрямое.
– Привет, – сказала она. – Я мимо шла. Дай, думаю, зайду.
– Проходи, – ответила я. – Сейчас только доработаю.
Жанна села на стул, поставила пакет на пол. Я закончила записи, убрала журнал в стол и подошла к ней. Мы вышли в коридор, потому что в вестибюле было слишком людно.
– Я хотела извиниться, – проговорила Жанна, глядя куда-то в сторону. – Наверное, я была неправа. Но ты меня тоже пойми: я не думала, что для тебя это так важно. Мне казалось, мы старые подруги, и между нами нет запретных тем.
– Запретных тем нет, – отозвалась я. – Но есть вещи, которые я доверяю тебе одной. А не всему дню рождения.
Жанна кивнула.
– Ну да. Я как-то не подумала, что там сидели твои коллеги и сестра. Я думала, ты будешь смеяться вместе со всеми. Ты же в последнее время стала такая сдержанная, я хотела тебя немного растормошить.
– За счёт моей неловкости?
– Да не за счёт. Просто… – Жанна запнулась. – Понимаешь, я сама всегда рассказываю о себе всё подряд. Мне так легче. Я думала, и тебе станет легче, если люди увидят, что ты тоже живой человек, а не только строгая библиотекарша.
Я посмотрела на неё. Жанна выглядела уставшей. Мне было видно, что она правда переживает, но не понимает до конца, что сделала не так. Она ждала, что я сейчас скажу: ‘Да ладно, забыли, заходи вечером, чай попьём’.
Но я не могла так сказать. Потому что если я сейчас забуду, то через месяц она снова что-нибудь такое расскажет. И через год. И я снова буду стоять на кухне, не зная, куда себя деть.
– Жанна, – сказала я, – я не против, чтобы ты рассказывала о себе. Это твоё право. Но про меня – пожалуйста, спрашивай. Хотя бы спрашивай. Потому что я не всегда могу за себя постоять сразу. Мне нужно время, чтобы понять, что я чувствую. А ты не дала мне этого времени. Ты поставила меня перед фактом при всех.
Жанна пожала плечами.
– Ну хорошо. Я запомню. Только не делай вид, что мы чужие.
– Я и не делаю. Но мне нужно, чтобы ты признала: это было неприятно. Не выдумано. Не каприз. А по-настоящему неприятно.
– Да признаю я, признаю, – Жанна махнула рукой. – Только не знаю, что тебе ещё сказать. Я извинилась.
Мы помолчали. В коридоре было тихо, только из читального зала доносился шорох страниц.
Я понимала, что Жанна хочет закрыть эту тему. Она уже устала от неё. Ей казалось, что раз она извинилась, я должна сразу растаять и всё забыть. А я не могла. Потому что извинение – это не просто слово. Это понимание. А понимания я от неё так и не дождалась.
– Знаешь, – сказала я, – может, нам не стоит так часто общаться. Хотя бы какое-то время.
Жанна резко повернулась ко мне.
– Ты серьёзно? Из-за этой ерунды?
– Для тебя ерунда. Для меня – нет.
– Алла, ну посмотри на себя. Ты взрослый человек. А ведёшь себя как девочка, которая обиделась на подружку в песочнице.
– Это ты сейчас сказала, – тихо ответила я. – Не я.
– А что сказала?
– Ты снова назвала меня глупой. Ты всё время меня такой выставляешь. Когда рассказывала ту историю, ты выставила меня смешной, неуверенной, ранимой. А теперь, когда я прошу тебя не делать так больше, ты выставляешь меня капризной. Это же тоже своего рода публичное унижение. Только без гостей.
Жанна открыла рот, закрыла. Потом усмехнулась:
– Ну ты умеешь закрутить. Я, оказывается, прямо злодейка.
– Я не говорю, что ты злодейка. Ты моя подруга. Но мне от этого только больнее.
Жанна взяла свой пакет и закинула его на плечо.
– Ладно. Раз ты так решила, пусть будет так. Я не буду навязываться. Только знай: я всё равно считаю, что ты сама себе придумала драму.
И она пошла к выходу. Я смотрела ей вслед. Она не оглянулась. Дверь тихо закрылась.
В тот вечер я пришла домой, приготовила себе ужин. Ела одна за кухонным столом. Телевизор был выключен. Телефон лежал экраном вниз. На душе было пусто, но хотя бы спокойно.
Я впервые за много дней не ждала звонка, не репетировала разговор, не придумывала, как объяснить ей, что я не выдумываю. Я просто устала. Устала быть ‘слишком чувствительной’. Устала доказывать, что мне правда больно.
Через пару недель позвонила сестра. Спросила, как дела, почему я не отвечаю на сообщения в общем чате. Я сказала, что занята на работе. Тамара не поверила, начала расспрашивать. Я не стала рассказывать всё. Сказала только, что с Жанной пока не общаюсь.
– Ты чего, – удивилась Тамара. – Из-за того вечера? Она же уже забыла, наверное.
– Может, и забыла, – ответила я. – А я нет.
– Ой, Алка, ну нельзя же так долго обижаться. Вы же с первого курса вместе.
Я не стала спорить. Сестра не поймёт. Она всегда была проще. Для неё дружба – это когда можно ссориться, мириться, снова ссориться и снова мириться. А для меня дружба – это когда человек не использует мои слабости в качестве анекдота. И когда мои слёзы не считает выдумкой.
В библиотеке у меня появилось больше свободного времени. Я стала задерживаться после смены, разбирала старые карточки, перешивала повреждённые корешки. Руки привычно возились с бумагой, клеем, тканью. Мне нравилась эта работа. В ней была ясность. Книга – она или целая, или рваная. И ты видишь, что нужно сделать, чтобы она снова стала целой. С людьми так не бывает. С людьми всё время угадываешь, не знаешь, где у них дыра, где шов разошёлся.
Один раз я наткнулась на книгу, которую когда-то мы с Жанной вместе читали. Я стояла в хранилище, держала её в руках, и на секунду мне захотелось написать Жанне: ‘Помнишь, как ты читала мне её вслух?’ Но я не написала. Потому что если бы я написала, это выглядело бы как шаг к примирению. А я не была готова мириться. Я не знала, зачем. Чтобы снова услышать, что я всё усложняю? Чтобы снова почувствовать, что моя боль – это неудобство, которое нужно скорее замять? Нет.
Я не знаю, поняла ли Жанна, что потеряла доверие из-за своей бестактности. Возможно, она уверена, что я просто капризная. Возможно, рассказывает общим знакомым, как я перестала с ней разговаривать из-за какой-то ерунды. А я живу и понимаю, что не могу иначе. Не потому что я злая. А потому что я наконец перестала себя ломать.
На прошлой неделе в библиотеку записалась новая читательница. Женщина с тихим голосом. Она принесла старый читательский билет, весь в заломах, и сказала, что в юности не успела сдать одну книгу. Я нашла эту книгу в электронном каталоге. Оказалось, она до сих пор числится за ней. Женщина покраснела, начала извиняться, говорить, что книгу потеряла при переезде. Я оформила списание. Она ушла с облегчением.
А я подумала: вот человеку было стыдно сорок лет из-за чужой потери. И я никому не рассказала. Потому что чужой стыд не моё дело.
Вот и весь мой ответ Жанне. Она бы не поняла. А я поняла.
«Хватит транжирить мои деньги!» — заявил муж и ввел раздельный бюджет, а через месяц тайком таскал еду из моего холодильника