Галина узнала правду случайно, за чаем с соседкой. Та обронила фразу про белую машину, которая стояла у подъезда каждый вторник. И мир, выстроенный за двадцать лет, начал трескаться по швам.
Галина нашла трещину на кружке. Тонкую, почти невидимую, от края до самого дна. Пить из неё было можно. Но каждый раз, когда губы касались фаянса, палец находил эту линию и не мог отпустить.
Она пила из этой кружки уже третий год. Кружку подарил Костя на какой-то незначительный праздник, не день рождения, не годовщину, просто принёс из магазина и поставил на стол. Белая, с синей полоской. Ничего особенного. Но Галина выбрала именно её из четырёх одинаковых и пила только из неё, а остальные три стояли в шкафу, нетронутые.
Костя уехал на работу в семь двадцать. Как всегда. Чмокнул в макушку, сказал «вечером буду», хлопнул дверью. Галина слышала, как лифт загудел, увозя его вниз. Потом тишина.
Она налила себе чай и села у окна.
Звонок от Зинаиды Павловны раздался в половине одиннадцатого. Галина как раз гладила Костину рубашку, голубую, в тонкую полоску, ту самую, которую он надевал по вторникам.
— Галя, ты дома? Зайду на минутку?
— Заходите, Зинаида Павловна.
Она выключила утюг. Поставила чайник. Достала печенье из жестяной коробки, той, что с корабликом на крышке.
Зинаида Павловна жила этажом выше. Шестьдесят два года, короткая стрижка с проседью, всегда в цветастых блузках. Говорила быстро, перескакивала с темы на тему, но глаза у неё были внимательные. Галина это замечала и раньше. Просто не придавала значения.
Соседка вошла, сняла тапочки у порога и переобулась в те, что Галина ей выделила ещё лет пять назад. Зелёные, с вытертым мехом.
— Чай будешь?
— Буду. Ой, у тебя печенье новое?
— Нет, то же самое. «Юбилейное».
— А мне показалось другое. Ну ладно.
Они сели за кухонный стол. Клеёнка в мелкий цветочек, купленная на рынке три года назад. Галина помнила, как выбирала: долго стояла между цветочками и клеткой. Костя сказал «бери любую» и ушёл к палатке с носками.
Зинаида Павловна размешивала сахар. Ложечка стукала о стенки кружки. Раз, два, три. Всегда три раза.
— Галя, я вот что хотела сказать.
Она замолчала. Положила ложку на блюдце. Посмотрела в окно, потом на Галину, потом снова в окно.
— Ты только не подумай, что я лезу. Я не лезу. Но уже год ношу в себе, и мне тяжело.
Галина поставила свою кружку. Ту самую, с трещиной. Палец автоматически нашёл линию на фаянсе.
— Говорите.
— Я видела машину. Белую. Тут, у нашего подъезда. Много раз.
Галина ждала продолжения. Зинаида Павловна смотрела на свои руки.
— Чья машина?
— Я не знаю, чья. Но знаю, что женская. Я видела, как из неё выходила женщина. Молодая. Лет тридцать, может, меньше. Каштановые волосы, длинное пальто. Бежевое. И она шла в ваш подъезд.
Галина не вздрогнула. Не побледнела. Не переспросила. Просто сидела и слушала, как холодильник гудит на кухне. У него мотор старый, он всегда гудел неровно, с паузами, будто задыхался.
— Когда?
— По вторникам. Днём. Я сначала не обращала внимания. Ну машина и машина. Мало ли кто приезжает. А потом заметила, что каждый вторник. Примерно в одиннадцать. Стоит час, полтора. Потом уезжает.
Вторник. Галина работала из дома по средам и четвергам. По понедельникам, вторникам и пятницам ездила в офис. Костя по вторникам работал до шести. Или говорил, что работал.
— Вы видели, как она входит в нашу квартиру?
— Нет. Я видела, как она входит в подъезд. И уходит. Через час-полтора.
Галина встала. Подошла к окну. Двор был пустой: качели, лавочка, три берёзы. Январь. Снег лежал серый, утоптанный. На парковке стояли чьи-то машины. Белой среди них не было.
— Почему вы год молчали?
Зинаида Павловна потёрла переносицу. У неё была привычка: когда нервничала, тёрла переносицу большим и указательным пальцем, будто снимала невидимые очки.
— Потому что боялась. Боялась, что ошибаюсь. Боялась, что нет. Боялась, что ты на меня обидишься. Боялась, что мне скажут: не лезь в чужую жизнь, Зина.
— И что изменилось?
— Ничего. Просто не могу больше. Знаешь, как это: видеть тебя каждый день, здороваться, улыбаться и знать, что ты не знаешь?
Галина не ответила. Она смотрела во двор и считала машины на парковке. Синяя. Серая. Чёрная. Ещё серая. Красная, побитая, Мишки из сорок третьей.
Костя вернулся в семь. Снял ботинки, повесил куртку, вымыл руки. Всё как обычно. Галина накрыла ужин: картошка с курицей, салат из капусты, хлеб нарезан.
— Как день?
— Нормально. Совещание затянулось. А у тебя?
— Тоже нормально.
Он сел. Потянулся к солонке. Галина смотрела на его руки. Большие, с широкими запястьями. Обручальное кольцо чуть потёрлось с внутренней стороны, она знала это, потому что каждый раз, когда стирала, складывала его на полку в ванной.
Костя ел молча. Галина ковыряла вилкой капусту.
— Ты в порядке? Бледная какая-то.
— Голова немного.
— Выпей цитрамон.
— Выпью.
Он доел, отнёс тарелку в раковину, включил воду. Галина слушала, как вода бьёт по фаянсу. Костя мыл посуду сам. Всегда мыл. Двадцать лет мыл после ужина, ни разу не пропустил. И Галина всегда думала: хороший мужик, ответственный, не каждой так повезло.
Она встала и ушла в комнату. Легла на кровать поверх покрывала. Потолок был белый, ровный, недавно красили. В углу, у карниза, маленькое пятнышко: то ли от влаги, то ли краска легла неровно. Галина смотрела на это пятнышко и думала: как можно жить с человеком двадцать лет и не знать.
Но она не была уверена. Соседка видела машину. Женщину. Подъезд. Это не доказательство. Это может быть кто угодно: подруга соседки с пятого, риелтор, медсестра к бабе Нюре из двенадцатой. Может быть всё что угодно.
А может быть ничего хорошего.
Во вторник Галина не поехала на работу. Позвонила начальнице, сказала, что горло болит. Марина Сергеевна даже не переспросила: «Лечись, Галь».
Костя уехал в семь двадцать. Как всегда. Чмокнул в макушку. «Вечером буду». Хлопнул дверью.
Галина оделась, выпила чай. Руки были холодные, хотя в квартире было тепло, двадцать три градуса, она специально посмотрела на термометр в коридоре. Села у окна на кухне. Часы показывали восемь сорок.
Ждать два часа.
Она попробовала читать. Открыла книгу, ту, что уже месяц лежала на тумбочке с закладкой на семидесятой странице. Прочитала абзац. Потом ещё раз тот же абзац. Закрыла.
Помыла полы в коридоре. Протёрла зеркало в прихожей. Заметила, что на крючке для ключей висят только её ключи: Костя забрал свои, на его связке брелок, маленькая серебристая гантелька, которую дочь подарила ему на двадцать третье февраля лет восемь назад.
Дочь. Лиза. Двадцать два года, живёт в Питере, учится в магистратуре. Звонит по воскресеньям, иногда по средам. Голос всегда торопливый, весёлый. «Мам, у меня всё хорошо, целую, пока». Галина каждый раз хотела спросить что-то важное и каждый раз не успевала.
Десять пятнадцать.
Галина вернулась к окну. Двор просыпался: бабушка с собакой, мужик в синей куртке несёт пакеты из «Пятёрочки», две девочки лет десяти идут в школу, портфели больше них.
Десять тридцать.
Десять сорок пять.
В одиннадцать ноль три во двор заехала белая машина. «Хёндай», не новый, но аккуратный. Номера Галина не разглядела, далеко. Машина встала на парковку, через два места от Мишкиной красной.
Дверь открылась.
Женщина. Каштановые волосы, длинное пальто. Бежевое. Зинаида Павловна не ошиблась.
Галина отступила от окна. Руки тряслись. Она сжала их, прижала к животу. Стояла так, прислонившись к стене, и слушала собственное дыхание. Оно было ровное. Странно ровное для того, что происходило внутри.
Женщина вошла в подъезд. Галина слышала, как хлопнула дверь внизу. Потом лифт. Гудение мотора. Лифт остановился. Не на их этаже. Выше. Или ниже. Галина не могла определить.
Она открыла входную дверь и вышла на лестничную площадку. Тихо. Пахло хлоркой: уборщица мыла утром. И чем-то сладким. Может, из соседней квартиры.
Галина поднялась на один пролёт. Прислушалась. Ничего. Поднялась ещё на один. Четвёртый этаж. Две квартиры: в одной живёт Зинаида Павловна, в другой Антон, сорок лет, разведённый, работает вахтами.
Антон.
Галина стояла на площадке четвёртого этажа и смотрела на дверь его квартиры. Обычная дверь, коричневая, обитая дерматином. Глазок. Коврик.
Из-за двери не доносилось ни звука.
Она постояла минуту. Две. Потом развернулась и пошла вниз.
В квартире она села на табуретку в прихожей. Не разулась, так и сидела в тапочках. Смотрела на вешалку. Костина зимняя куртка, её пуховик, Лизин шарф, который дочь забыла в прошлый приезд. Красный, длинный, с бахромой.
Что она делает? Следит? За кем? Женщина приехала к Антону. Не к Косте. Костя на работе. Костя всегда на работе по вторникам. Зинаида Павловна сказала: женщина входит в подъезд. Не в квартиру. В подъезд.
Галина выдохнула. Засмеялась. Тихо, в ладонь. Дура. Накрутила себя, взяла больничный, стояла на чужой площадке как воровка.
Она сняла тапочки, пошла на кухню, включила чайник. Руки уже не тряслись. Всё. Глупость. Паранойя. Зинаида Павловна со своими глазами и фантазиями.
Чайник закипел. Галина достала свою кружку. С трещиной. Налила кипяток, бросила пакетик. Стояла и смотрела, как вода окрашивается в коричневый.
Телефон завибрировал на столе. Сообщение от Кости: «Задержусь, совещание до восьми. Не жди с ужином».
Вторник. Совещание до восьми.
Она поставила кружку. Чай так и остался нетронутым.
В двенадцать тридцать Галина снова подошла к окну. Белая машина стояла на месте. В двенадцать пятьдесят из подъезда вышла женщина в бежевом пальто. Каштановые волосы. Быстрым шагом к машине. Села. Уехала.
Час двадцать.
Галина набрала номер Кости. Гудки. Один, два, три.
— Да, Галь.
— Ты где?
— На работе. Чего?
— Просто спросить. У тебя точно совещание до восьми?
— Точно. А что случилось?
— Ничего. Горло болит.
— Так выпей что-нибудь. Ладно, мне пора.
Он отключился. Голос был обычный. Спокойный. Немного раздражённый, что звонит посреди дня. Нормальный голос нормального мужа.
Но совещание до восьми по вторникам. Он раньше не задерживался по вторникам. Или задерживался? Галина пыталась вспомнить. По средам иногда. По пятницам бывало. Вторник был его лёгким днём, он сам так говорил: «По вторникам отдыхаю, работы мало».
А сегодня совещание до восьми.
Вечером Галина позвонила Лизе. Не по расписанию, не в воскресенье. Просто набрала номер.
— Мам? Всё хорошо?
— Всё хорошо. Как у тебя?
— Нормально. Сессия скоро, готовлюсь. Ты точно в порядке? Голос какой-то странный.
— Горло болит.
— А. Ну лечись. Мам, мне бежать, лекция через пять минут.
— Лиз.
— Что?
Галина хотела спросить. Не про сессию, не про лекцию. Про что-то другое. Про то, как узнать, врёт ли человек, с которым ты прожила половину жизни. Про то, бывает ли так, что двадцать лет рядом, а потом выясняется, что ты ничего не знала. Но вместо этого сказала:
— Шарф свой забери в следующий раз. Красный.
— Ой, точно! Ладно, целую.
Гудки.
Галина положила телефон на стол. За окном темнело. Фонари во дворе включились. Жёлтый свет лёг на снег, и двор стал похож на открытку: красиво, тихо, ненастояще.
Костя пришёл в восемь тридцать. От него пахло морозом и чем-то ещё. Галина принюхалась. Не духи. Что-то бытовое, как средство для мытья полов или освежитель воздуха. Незнакомый запах.
— Привет. Как горло?
— Получше.
— Ужинала?
Она кивнула. Не ужинала. С обеда ничего не ела, но говорить об этом не хотелось.
Костя разулся, прошёл на кухню, открыл холодильник. Достал колбасу, хлеб, банку огурцов. Галина стояла в дверном проёме и смотрела на его спину. Широкая, сутулая. Свитер серый, тот, что она подарила на Новый год. На локте маленькая катышка. Она собиралась срезать, забыла.
— Кость.
— М?
— Ты где был?
— Я же написал. Совещание.
— До половины девятого?
Он повернулся. Бутерброд в руке, нож в другой.
— Ну да. Потом ещё с Лёхой обсуждали проект. А что?
— Ничего.
Он пожал плечами и вернулся к бутерброду. Галина ушла в комнату.
Она села на кровать и достала ноутбук. Открыла браузер. Набрала: «как проверить мужа». Потом стёрла. Набрала: «белый хёндай номер». Стёрла. Закрыла ноутбук.
Это безумие. Она ведёт себя как героиня плохого сериала. У неё нормальная семья. Нормальный муж. Двадцать лет. Дочь. Квартира. Кружка с трещиной.
Но запах. Незнакомый запах.
Неделя прошла. Обычная неделя: работа, магазин, ужины, созвон с Лизой в воскресенье. Костя вёл себя как всегда. Никаких перемен, никаких опозданий, никаких странных звонков. Галина наблюдала. Не специально, просто замечала. Как он берёт телефон, как кладёт экраном вниз. Он всегда клал экраном вниз. Или нет? Раньше она не обращала внимания.
Во вторник она снова осталась дома. Сказала на работе: врач. Марина Сергеевна не возражала.
Семь двадцать. Костя уехал. Поцелуй в макушку. «Вечером буду».
Девять. Десять. Десять тридцать.
Одиннадцать ноль семь. Белая машина заехала во двор.
Та же женщина. Бежевое пальто. Каштановые волосы. На этот раз Галина стояла ближе к стеклу и разглядела: невысокая, может, метр шестьдесят, стройная, сумка через плечо, коричневая. Шла быстро, не оглядываясь.
Вошла в подъезд.
Галина накинула куртку и вышла следом. Не на площадку, как в прошлый раз. На улицу. Обошла дом, вернулась через другой вход. Поднялась по лестнице на второй этаж. Их этаж. Третий. Четвёртый.
На четвёртом она остановилась. Прислушалась.
За дверью Антона играла музыка. Тихо, еле слышно. Что-то джазовое.
Галина постучала.
Музыка смолкла. Шаги. Дверь открылась.
Антон. Высокий, бритый, в домашних штанах и футболке. За его плечом, в глубине коридора, мелькнуло бежевое.
— Галина Николаевна? Здравствуйте. Что-то случилось?
— Нет. Я хотела спросить. Соль есть? У меня закончилась.
Он моргнул. Посмотрел на неё внимательно.
— Соль? Сейчас.
Он ушёл внутрь. Галина стояла в дверном проёме и видела: тапочки в коридоре. Две пары. Мужские, серые. И женские, маленькие, с розовыми бантиками.
Антон вернулся с пачкой соли.
— Держите.
— Спасибо.
Она спустилась к себе. Вошла в квартиру. Поставила соль на стол. У неё было три пачки соли в шкафу.
Антон. Разведённый. Работает вахтами. Но сейчас не на вахте, дома. И к нему приезжает женщина на белой машине.
Не к Косте.
Галина стояла посреди кухни и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Медленно, как воздух из шарика. Не радость. Не облегчение. Что-то другое. Стыд, может быть. Или усталость от того, что целую неделю жила в собственной голове как в ловушке.
Она засмеялась. Потом замолчала. Потом села.
Но.
Но совещание до восьми. Но запах. Но телефон экраном вниз.
Это может быть ничем. Совещания бывают. Запах мог быть от коллеги. Телефон он всегда клал экраном вниз.
Или не всегда.
Вечером Галина достала из комода старый фотоальбом. Тяжёлый, в бордовой обложке. Костя смеялся, что она до сих пор хранит бумажные фотографии. «Всё же в телефоне, Галь». Но она любила эти карточки: плотные, глянцевые, с датами на обороте.
Свадьба. Она в белом платье, он в сером костюме. Оба молодые, оба испуганные. Двадцать три ей, двадцать пять ему. На заднем плане мать Кости, Валентина Степановна, в шляпке, губы поджаты. Она тогда сказала: «Галя, ты хорошая девочка, но Костику рано». Рано. Ему было двадцать пять.
Лиза на руках. Маленькая, красная, в одеяле. Костя держит её так, будто боится уронить. Глаза круглые. На обороте дата: апрель.
Отпуск. Море. Геленджик. Лизе пять, она стоит по колено в воде и орёт от восторга. Костя рядом, загорелый, худой. Счастливый. Тогда он был счастливый. Или казался таким.
Галина перелистывала страницы и искала. Не фотографию, нет. Момент. Точку, после которой что-то изменилось. Когда он перестал смеяться вот так, по-настоящему. Когда стал приходить и молча садиться перед телевизором. Когда поцелуи в макушку стали автоматическими, как закрывание двери на замок.
Не нашла.
Изменение не бывает точкой. Оно бывает линией. Длинной, пологой, почти горизонтальной. Идёшь по ней и не замечаешь, что спускаешься.
В среду Галина позвонила Зинаиде Павловне.
— Зинаида Павловна, это к Антону.
— Что?
— Женщина. Белая машина. Она ходит к Антону.
— Ой. Ты уверена?
— Уверена. Я видела тапочки.
Зинаида Павловна замолчала. Галина слышала, как та дышит в трубку. Потом:
— Ну слава богу. Я так переживала, Галя. Так переживала.
— Я знаю.
— Прости, что раньше сказала. Прости, что год молчала, а потом вот так. Я же не была уверена.
— Вы правильно сделали, что сказали.
— Правильно?
— Да.
Но правильно ли, Галина не знала. Потому что до разговора с соседкой она не замечала ничего. Не замечала запахов, телефонов экраном вниз, совещаний по вторникам. Жила в своём ритме: работа, ужин, созвон с дочерью, кружка с трещиной. И было нормально.
А теперь нормально не было.
В четверг Галина впервые за двадцать лет проверила телефон мужа. Костя спал. Она лежала рядом и слушала его дыхание. Ровное, глубокое. Он всегда засыпал быстро, за пять минут. А она ворочалась, думала, считала что-то в голове.
Телефон лежал на тумбочке. Экраном вниз.
Она протянула руку. Взяла. Повернула.
Отпечаток пальца не подошёл. Она знала код: дата рождения Лизы. Набрала.
Сообщения. Рабочий чат. Лёха. «Завтра планёрка в 9». Ещё один коллега: «Отправил смету». Галина. Её собственные сообщения: «Купи хлеб», «Когда будешь?», «Лиза звонила».
Никаких женских имён. Никаких тайных переписок. Пусто.
Она положила телефон обратно. Экраном вниз.
Костя повернулся во сне. Пробормотал что-то. Она не разобрала.
Галина лежала в темноте и смотрела в потолок. Пятнышко в углу, у карниза. Если долго смотреть, оно становится похоже на маленькое облако. Или на каплю, которая вот-вот упадёт.
В пятницу она вернулась с работы раньше. Три часа дня. В квартире было тихо. Пахло стиральным порошком: автоматическая стирка запустилась по таймеру.
Галина разделась, прошла на кухню. Открыла окно, впустила холодный воздух. Январь заканчивался. Снег за окном стал грязным, рыхлым. Скоро февраль, потом март, потом. Что потом?
Она не знала, чего ищет. Доказательств? Успокоения? Причины уйти? Причины остаться? Всё это перемешалось и стало похоже на кашу, которую варили долго на медленном огне, и она превратилась в ком.
Галина открыла шкаф на кухне. Достала три белых кружки с синей полоской. Те, что Костя принёс когда-то. Поставила рядом со своей, четвёртой, треснувшей.
Четыре кружки. Одинаковые. Только у одной трещина.
Она взяла треснувшую, подержала в руках. Палец прошёл по линии от края до дна. Знакомое движение. Привычное.
Поставила обратно.
В субботу утром Костя собирался в гараж. Надел старую куртку, рабочие ботинки. Галина стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку.
— Кость.
— М?
— Нам надо поговорить.
Он остановился. Посмотрел на неё. Глаза спокойные, чуть удивлённые.
— О чём?
— Обо всём.
Он медленно опустил руку, которой застёгивал молнию.
— Галь, ты меня пугаешь.
— Сядь.
Он сел на табуретку в прихожей. Ту самую, на которой она сидела, когда решила, что всё это глупость. Галина стояла напротив.
— Ты мне изменяешь?
Тишина. Холодильник гудел на кухне. Часы тикали в комнате. Кран капал, она забыла закрутить.
— Что?
— Ты слышал.
Костя сидел, не двигаясь. Руки лежали на коленях. Большие руки с широкими запястьями. Кольцо поблёскивало.
— Нет.
— Нет?
— Нет, Галь. Не изменяю. С чего ты взяла?
Она рассказала. Про соседку. Про белую машину. Про то, как осталась дома во вторник. Про тапочки у Антона. Про его совещание до восьми. Про запах. Про телефон экраном вниз.
Он слушал молча. Потом потёр лицо ладонями. Сверху вниз, как будто умывался без воды.
— Галь. Совещание было настоящее. Я могу показать письмо от начальника. Запах. Какой запах? Я не знаю, о чём ты. Телефон экраном вниз кладу, потому что экран царапается.
Она молчала.
— Ты проверяла мой телефон?
— Да.
— Нашла что-нибудь?
— Нет.
Он встал. Подошёл к ней. Близко, но не касаясь.
— Я не изменяю тебе. Ни сейчас, ни раньше. Двадцать лет, Галь.
— Я знаю.
— Тогда что?
Она отвернулась. Посмотрела в коридор. Вешалка, куртки, Лизин шарф.
— Не знаю. Мне страшно.
— Чего?
— Что я не знаю тебя. Что можно прожить двадцать лет и не знать.
Костя молчал. Долго. Потом сказал:
— Ты меня знаешь. Лучше всех.
Она не ответила.
Они просидели в прихожей час. Потом перешли на кухню. Галина поставила чайник. Костя сел за стол, положил руки перед собой. Она достала две кружки. Не его, не свою с трещиной. Две из тех трёх, что стояли в шкафу нетронутые.
Они пили чай из новых кружек. Молча. За окном шёл снег, мелкий, сухой. Фонари ещё не зажглись.
— Я не знал, что ты так думаешь, Галина тихо сказала.
— Я тоже не знала.
Костя дотянулся через стол и накрыл её руку своей. Рука была тёплая и тяжёлая.
— Ты бы ушла?
— Не знаю.
— Честно.
— Честно: не знаю.
Он убрал руку. Отпил чай. Поставил кружку. Новую, без трещин.
— Ладно.
В воскресенье позвонила Лиза.
— Мам, привет! Как дела?
— Хорошо, Лиз.
— Ты голос другой какой-то. Весёлый.
— Правда?
— Ну да. Обычно ты такая… ровная. А сейчас другая.
— Может быть.
— Папа как?
— Нормально. В гараже.
— Передай привет. Мам, я шарф заберу на двадцать третье, ладно? Приеду на праздники.
— Хорошо.
— Целую!
Галина положила телефон. Подошла к окну. Двор. Качели. Берёзы. Снег. На парковке стояли машины: синяя, серая, чёрная, Мишкина красная. Белой не было.
Она развернулась, прошла на кухню. Открыла шкаф. Достала свою кружку с трещиной. Подержала. Палец привычно нашёл линию.
Потом открыла мусорное ведро и опустила кружку внутрь. Аккуратно, чтобы не разбить.
Закрыла крышку.
Достала из шкафа новую. Белую, с синей полоской. Без трещин. Налила чай.
В понедельник на работе Марина Сергеевна спросила:
— Галь, ты нормально? Две недели сама не своя.
— Нормально, Марин.
— Точно?
— Точно.
И впервые за две недели это было правдой.
Галина вернулась домой в шесть. Костя уже был дома. На плите грелся суп. Он стоял у раковины и мыл чашку. Свою.
— Привет.
— Привет.
Она повесила куртку. Сняла сапоги. Прошла на кухню. Костя повернулся, и она увидела: он достал из шкафа новую кружку. Не свою старую. Новую.
И положил свою старую на столешницу, рядом с раковиной.
— Тоже треснула, он сказал. По самому донышку. Не заметишь, пока не посмотришь.
Галина взяла его кружку. Перевернула. На дне, от края до центра, шла тонкая линия. Палец нашёл её сразу.
— Давно?
— Не знаю. Может, давно. Я не проверял.
Она поставила его кружку рядом с мусорным ведром. Посмотрела на Костю. Он смотрел на неё.
— Суп горячий.
— Спасибо.
Они сели за стол. Новые кружки. Старая клеёнка. Горячий суп. За окном темнело, и фонари во дворе включились один за другим, разливая жёлтый свет по серому снегу.
Пленница пустыни (Часть 1)