Галина одолжила деверю машину на две недели. Прошло четыре месяца, и она поняла: ни машины, ни извинений не будет. Но у неё был свой козырь, о котором никто не знал.
Галина положила ключи от машины на стол и подвинула их к Павлу. Ключи проехали по клеёнке с тихим шорохом и остановились у его локтя.
— До получки, Галь. Две недели максимум. Мне на объект мотаться, а моя на сервисе.
— Две недели, Паш. Не больше.
Он кивнул, сгрёб ключи в кулак и вышел, даже чай не допив. Кружка осталась на столе. Галина убрала её в раковину, сполоснула, перевернула на полотенце. Посмотрела в окно: Павел уже садился в её серебристую «Ладу», подгонял зеркало под себя.
Муж Галины, Костя, сидел в соседней комнате и молчал. Он всегда молчал, когда дело касалось брата.
— Ты хоть расписку попроси, — сказала Галина, вернувшись.
— Какую расписку, Галь? Это же Пашка. Брат.
Она хотела ответить. Но посмотрела на Костю, на его сутулую спину в растянутой футболке, на то, как он листает телефон большим пальцем, не поднимая головы, и промолчала. Спорить с Костей про Павла было бесполезно. Это она усвоила за двенадцать лет.
Первую неделю Павел звонил сам. Говорил: всё нормально, бензин залил, масло проверил. Галина слушала и кивала, хотя он не мог этого видеть. На второй неделе звонки стали реже. На третьей она набрала его сама.
— Паш, ты когда машину вернёшь? Мне в поликлинику с Лёшкой надо.
— Галь, тут такое дело. Получку задержали. Ещё неделька, ладно?
— А при чём тут получка к машине?
— Ну, я ж бензин должен залить, резину поменять. Не на пустом же баке отдавать.
Она стояла у окна на кухне и смотрела на пустое парковочное место во дворе. Там, где обычно стояла её машина, теперь парковался сосед с третьего этажа на своём чёрном «Рено». Место заняли на второй день.
Галина вызвала такси в поликлинику. Лёшка сидел на заднем сиденье и болтал ногами, не доставая до пола. Ему было шесть, и мир казался ему простым. Мама звонит, такси приезжает, доктор смотрит горло.
А Галина считала. Триста рублей туда. Триста обратно. Два раза в неделю, потому что Лёшке назначили процедуры. Плюс продукты, которые раньше она возила из гипермаркета за городом, а теперь покупала в магазине у дома, втридорога.
Месяц прошёл. Павел не звонил. Галина набирала, он сбрасывал и писал: «Занят, перезвоню». Не перезванивал.
Костя ужинал молча. Галина поставила перед ним тарелку с макаронами и котлетой, села напротив.
— Позвони брату.
— Зачем?
— Затем, что он месяц ездит на моей машине.
— На нашей.
— На моей, Костя. Я покупала. На свои деньги. До свадьбы ещё.
Он поднял глаза. В них не было злости. Была усталость, привычная, как обои на кухне, которые они собирались переклеить четыре года и так и не переклеили.
— Галь, ну не гони. Пашка отдаст. Куда он денется.
— Куда денется? А куда он делся сейчас? Трубку не берёт.
— Может, на объекте. Связь плохая.
Галина встала, убрала свою тарелку в раковину. Есть не хотелось. Она вышла на балкон, достала телефон и набрала свекровь.
— Зинаида Петровна, здравствуйте. Вы с Пашей разговаривали?
— Ой, Галочка, а что случилось?
— Он мою машину месяц назад взял. До получки. Не возвращает.
— Ну, Галочка, ты же знаешь Пашу. Он рассеянный. Я ему скажу.
Рассеянный. Галина стиснула перила балкона так, что побелели костяшки. Павлу сорок два года. Рост метр восемьдесят пять, плечи как у шкафа, борода рыжеватая, которую он отрастил в прошлом году и которая делала его похожим на лесоруба из рекламы. Рассеянный. Конечно.
Зинаида Петровна позвонила сыну. Павел приехал к матери, выпил чаю, пообещал вернуть машину «на днях». Галина узнала об этом от свекрови, которая позвонила с отчётом.
— Он сказал, на днях, Галочка. Не переживай.
— Спасибо, Зинаида Петровна.
Галина положила трубку и открыла календарь на телефоне. Отметила дату. Пятое октября. Прошло тридцать восемь дней с того момента, как Павел забрал ключи.
На днях не наступило ни через три дня, ни через семь, ни через четырнадцать.
В начале ноября Галина увидела свою машину. Случайно. Ехала в маршрутке мимо торгового центра на окраине и увидела серебристую «Ладу» с номером, который знала наизусть. Машина стояла на парковке, левое крыло было поцарапано. Длинная белая полоса от бампера до двери.
Она вышла на следующей остановке. Вернулась к парковке пешком, по обочине, по грязи. Ноябрь, под ногами каша из листьев и глины. Дошла. Обошла машину. Царапина на левом крыле. Вмятина на заднем бампере, небольшая, но заметная. Внутри на заднем сиденье лежала чужая куртка. Жёлтая, женская, с капюшоном.
Галина сфотографировала всё. Царапину, вмятину, куртку, номер. Руки не дрожали. Внутри было тихо. Не злость. Что-то другое, плотное и холодное, как камень в кармане зимой.
Она позвонила Павлу. Он взял трубку на четвёртый гудок.
— О, Галь, привет.
— Паш, я стою у торгового центра. Смотрю на свою машину. Крыло поцарапано, бампер помят.
Тишина. Секунда, две, три.
— А, это. Это мелочь. На парковке зацепили, я даже не заметил сначала.
— А куртка на заднем сиденье чья?
— Какая куртка?
— Жёлтая.
— А, это коллеги подвозил.
— Паш. Когда ты вернёшь машину.
— Галь, ну вот буквально. На следующей неделе. Честно.
Она не стала спорить. Нажала «отбой». Постояла ещё минуту у машины, потом пошла обратно на остановку. Маршрутка не приходила двенадцать минут. Она считала.
Дома рассказала Косте. Он слушал, глядя в телевизор.
— Царапина, бампер, куртка какая-то.
Он не повернулся.
— Ну, бывает. На парковках вечно кто-нибудь цепляет.
— Костя.
— Что?
— Это моя машина. Моя. Не Пашина. И она стоит убитая у торгового центра с чужими вещами внутри.
— Не убитая, Галь. Царапина и вмятинка.
— А если бы у тебя мой брат инструменты забрал на месяц и вернул со сколами?
— У тебя нет брата.
— Представь, что есть.
Он пожал плечами. Галина ушла на кухню. Поставила чайник. Чайник зашумел, потом щёлкнул. Она налила кипяток в кружку, положила пакетик, вытащила, положила снова. Достала телефон и открыла фотографии: царапина, вмятина, куртка.
Лёшка прибежал на кухню, босой, в пижаме с динозаврами.
— Мам, а мы завтра на машине поедем?
— Нет, зайчик. Машина в ремонте.
— Опять?
— Опять.
Он убежал. Галина допила чай и открыла заметки в телефоне. Написала: «Царапина на левом крыле. Вмятина на заднем бампере. Фото от 7 ноября. Звонок Павлу, запись есть». Она включала запись разговоров ещё в сентябре. Не специально. Просто привычка, оставшаяся от конфликта с подрядчиком на работе, когда она чуть не потеряла премию из-за чужих слов.
Декабрь. Машины нет. Павел перестал отвечать на звонки. Галина написала ему в мессенджер: «Паш, верни машину или давай решим вопрос. Я серьёзно». Он прочитал. Не ответил.
Зинаида Петровна позвонила сама.
— Галочка, ты Пашу не дёргай. У него сейчас трудный период.
— Зинаида Петровна, у него мой автомобиль.
— Ну, Галочка, ведь вы же семья. Надо помогать друг другу.
— Четыре месяца, Зинаида Петровна.
— Ой, ну что ты считаешь? Разве можно так с родными?
Галина сидела на краю кровати и слушала. За стеной Лёшка смотрел мультики, и оттуда доносился писклявый голос какого-то персонажа. Костя был на смене.
— Зинаида Петровна, я не буду ждать дальше.
— Что ты имеешь в виду?
— Я хочу, чтобы Павел вернул машину. Или оплатил ремонт и аренду за всё время.
— Какую аренду? Галочка, ты совсем? Это же семья!
Галина положила трубку. Легла на кровать, лицом в подушку. Подушка пахла стиральным порошком. Лёшкины мультики бубнили за стеной. Она лежала и думала.
Не про машину. Про дачу.
Дача принадлежала свекрови. Шесть соток в Малиновке, сорок минут от города на электричке. Дом деревянный, старый, с верандой, которую Костя перестраивал два лета подряд. Яблони, малина, теплица. Зинаида Петровна давно не ездила: ноги болят, спина, автобус от станции трясёт. Дачей пользовались все: Костя с Галиной возили Лёшку на лето, Павел приезжал с друзьями на шашлыки, иногда ночевал.
Но была одна деталь, которую знали не все.
В две тысячи двадцать втором году Зинаида Петровна попросила Галину помочь с оформлением. У свекрови скопились долги по членским взносам. Четыре года неоплаченных квитанций. Председатель грозил судом.
Галина заплатила. Сорок семь тысяч рублей из своих накоплений. И тогда свекровь, благодарная и напуганная, предложила переоформить дачу.
— Галочка, давай на тебя запишем. Мне всё равно не потянуть. А ты хозяйственная.
Галина не стала спорить. Поехала с Зинаидой Петровной к нотариусу. Дарственная была оформлена в марте двадцать второго года. Галина зарегистрировала право собственности в Росреестре. Всё по закону, всё чисто.
Костя знал. Павел, похоже, нет. Или знал, но не придал значения.
В январе Галина позвонила Павлу с незнакомого номера. Он взял трубку.
— Алло?
— Паш, это Галина.
— А, Галь. Привет.
— Верни машину.
— Галь, ну я же говорил. Скоро.
— Четыре с половиной месяца, Паш.
— Ну, тут такое. Мне щас без машины вообще никак. На объект далеко.
— А мне с ребёнком по врачам на маршрутке нормально?
— Ну, ты же справляешься как-то.
Она закрыла глаза. Пальцы правой руки нашли шов на джинсах и стали его тереть, вперёд-назад, вперёд-назад.
— Паш, я дам тебе неделю. Если через неделю машины не будет, я закрою дачу.
— Какую дачу?
— Малиновку.
— А ты тут при чём?
— Дача моя, Паш.
Тишина. Длинная. Галина слышала, как на его стороне гудит что-то, может вентиляция, может обогреватель.
— В смысле твоя?
— Зинаида Петровна переоформила на меня три года назад. Дарственная, Росреестр, всё официально.
— Это… Подожди. Мать мне ничего не говорила.
— Я не знаю, что она тебе говорила. Дача моя. И если через неделю я не увижу машину на своём парковочном месте, я поменяю замки.
— Галь, ты серьёзно?
— Абсолютно.
Она нажала «отбой» и положила телефон на стол экраном вниз. Руки гудели, как будто она два часа несла тяжёлые сумки.
Павел позвонил Косте через двадцать минут. Галина слышала разговор из коридора.
— Ты в курсе, что твоя жена мне угрожает?
— Чем?
— Дачу заберёт.
— Паш, дача и правда на ней.
— И ты молчал?
— А ты машину когда вернёшь?
— При чём тут машина?
— При всём.
Костя говорил спокойно. Галина стояла за дверью и слышала каждое слово. Впервые за четыре месяца Костя не был на стороне брата. Или был, но перестал это показывать.
Разговор закончился быстро. Костя вышел в коридор, посмотрел на Галину.
— Ты серьёзно насчёт дачи?
— А ты серьёзно думаешь, что я буду ждать ещё полгода?
Он потёр затылок. Привычка из детства, Галина знала: так он делал, когда не мог найти выход.
— Галь, он мой брат.
— А я твоя жена. И Лёшка твой сын. Мы четыре месяца без машины. Я потратила больше двадцати тысяч на такси и маршрутки. Крыло поцарапано, бампер помят. Он даже не извинился.
Костя молчал. Потом кивнул. Ушёл в комнату.
Зинаида Петровна позвонила на следующий день. Голос был другой. Не ласковый, не примирительный.
— Галина, что ты себе позволяешь?
— Здравствуйте, Зинаида Петровна.
— Я тебе дачу подарила, а ты моего сына шантажируешь?
— Я не шантажирую. Я прошу вернуть мою собственность.
— Машину?
— Машину.
— Так и скажи Паше нормально, без угроз.
— Зинаида Петровна, я говорила нормально. Четыре месяца говорила. Звонила, писала, просила. Он не берёт трубку.
— Ну, значит, занят.
— Значит, дача будет закрыта.
— Я подарок заберу!
— Дарственную нельзя отменить в одностороннем порядке, Зинаида Петровна. Это закон.
Тишина. Галина слышала, как свекровь дышит в трубку. Тяжело, часто.
— Ты змея, Галина.
— Я та, кто заплатила ваши долги и три года содержит участок. Доброго вечера.
Положила трубку. Руки не дрожали. Внутри было пусто, как в комнате после переезда: голые стены, пыль на полу, свет из окна, и ничего больше.
Неделя прошла. Машины не было. Галина взяла выходной, поехала в Малиновку. Электричка, потом автобус, потом пешком по дороге мимо леса. Январский воздух стоял такой плотный, что казалось, его можно резать. Снег хрустел под ботинками, и этот звук был единственным на всю улицу.
Дача встретила её тишиной. Калитка примёрзла, пришлось дёрнуть. В доме пахло холодным деревом и старыми яблоками, которые Галина осенью сложила в ящик на веранде. Яблоки подморозились, покрылись инеем.
Она обошла дом. Проверила окна, двери, замок на сарае. Всё было на месте. На веранде стояли Пашины резиновые сапоги, которые он оставил летом. Размер сорок четвёртый. Рядом пустая бутылка из-под пива и пакет с углём для мангала.
Галина собрала Пашины вещи в пакет. Сапоги, бутылку, уголь, забытую на гвозде кепку. Вынесла всё за калитку и оставила у забора.
Вызвала мастера. Он приехал через два часа на старой «Газели», пожилой мужчина в ватнике, с перегаром вчерашнего и свёрлами в карманах.
— Замки менять?
— Все. Калитка, дом, сарай.
— Три штуки выйдет.
— Меняйте.
Он работал сорок минут. Галина стояла на веранде, пила горячий чай из термоса, который взяла с собой, и смотрела на яблони. Ветки были голые, чёрные, покрытые снегом сверху. Летом они будут белые от цвета. Лёшка будет бегать между ними, собирать падалицу.
Мастер закончил. Отдал три новых ключа. Галина заплатила, проводила его до калитки, заперла за ним. Постояла.
Тихо. Только ворона где-то каркнула, и звук повис в морозном воздухе, как нота, которую забыли снять.
Павел приехал на следующие выходные. Галина знала, потому что он позвонил Косте в бешенстве.
— Замки сменила! Я не могу войти!
— Паш, это её дача.
— Это мамина дача!
— Документы на Галину, ты знаешь.
— Я в суд подам!
— Подавай.
Костя пересказал разговор вечером. Они сидели на кухне, Лёшка уже спал. На столе стояли две кружки с чаем и тарелка с печеньем, которое Галина купила по дороге с работы.
— Он правда подаст в суд?
— Не подаст, Галь. Юрист денег стоит. А у Пашки денег нет.
— Денег нет, а на моей машине четыре месяца ездит.
— Пять.
— Что?
— Пять месяцев уже.
Галина посчитала. Август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, январь. Костя был прав. Почти пять.
— И что ты предлагаешь?
— Ничего. Ты всё правильно сделала.
Она посмотрела на него. Он не отвёл взгляд. Это было непривычно. Двенадцать лет Костя прятал глаза, когда речь заходила о брате. Сутулился, уходил в телефон, бормотал «разберёмся». А тут сидел прямо и смотрел.
— Костя.
— Что?
— Спасибо.
Он кивнул и потянулся за печеньем.
Через три дня Павел привёз машину. Не позвонил, не предупредил. Галина вышла утром на балкон, а серебристая «Лада» стояла на своём месте. Как будто никуда не уезжала.
Она оделась, спустилась. Обошла машину. Царапина на крыле была закрашена, криво, видно, что не в сервисе, а сам, из баллончика. Бампер выпрямлен, но след остался. Внутри было чисто, куртки не было. На приборной панели лежала записка, вырванная из блокнота:
«Галь извини. Павел».
Без точки, без запятой после «Галь». Два слова и имя.
Она села за руль. Поправила зеркало, которое Павел сдвинул под свой рост. Повернула ключ. Двигатель завёлся с первого раза. Бензина было на четверть бака.
Галина сидела в машине минут пять и никуда не ехала. Просто сидела. Руки на руле. Руль был холодный, январь, машина стояла на улице всю ночь. Она сжала его, потом разжала. Включила печку. Тёплый воздух пошёл из дефлекторов, и стёкла начали оттаивать.
Звук мотора был знакомый, ровный, как пульс. Её пульс.
Вечером позвонила Зинаида Петровна. Голос был тихий, осторожный.
— Галочка, Паша машину вернул?
— Вернул.
— Ну вот, а ты переживала.
— Зинаида Петровна.
— Что?
— Дачу я не отдам.
Молчание.
— Но Паша же вернул машину.
— Дача оформлена на меня. Я плачу взносы, содержу участок, поменяла замки. Если хотите приезжать, звоните заранее, я дам ключ.
— То есть… мне звонить? На свою дачу?
— На мою дачу, Зинаида Петровна.
— Галина…
— Доброй ночи.
Положила трубку. Костя стоял в дверях кухни и слышал всё.
— Жёстко, Галь.
— А пять месяцев без машины с ребёнком это мягко?
Он не ответил. Прошёл мимо, на кухню, налил воды, выпил. Поставил стакан на стол.
— Мать обидится.
— Пусть обижается.
— Паша тоже.
— Пусть.
Галина достала из кармана три ключа от дачи. Положила на полку в прихожей, рядом с Лёшкиными варежками и своим проездным. Ключи лежали ровно, серебристые, новые, с бирками от мастера.
Костя посмотрел на них.
— Мне дашь?
— Конечно. Ты мой муж.
Она улыбнулась. Первый раз за пять месяцев, и это была не та улыбка, которую показывают, чтобы успокоить. Другая. Та, которая появляется, когда что-то встаёт на место.
Февраль. Галина везла Лёшку из поликлиники. На своей машине, с включённой печкой и радио, которое бубнило что-то про погоду. Лёшка сидел на заднем сиденье и рисовал пальцем на запотевшем стекле.
— Мам, а на дачу летом поедем?
— Поедем.
— А дядя Паша?
— Не знаю, зайчик.
— А он хороший?
Галина посмотрела в зеркало заднего вида. Лёшка смотрел на неё, ждал ответа. Глаза серые, Костины.
— Он сложный, Лёш.
— Это как?
— Это когда человек не плохой, но делает так, что другим тяжело. И не замечает.
Лёшка подумал.
— Как Витька из садика?
— Может быть.
Он вернулся к рисованию на стекле. Нарисовал дом, дерево и что-то круглое.
— Это яблоня, мам.
— Вижу.
Галина вела машину и думала о том, что яблони в Малиновке зацветут в мае. Что она повесит новые замки ещё и на теплицу, потому что Павел хранил там какие-то свои удочки. Что Лёшка будет бегать по участку босиком, и трава будет мокрая от утренней росы, и он будет визжать от холода и счастья.
А Павел приедет или нет: это его выбор. Она свой уже сделала.
Машина шла ровно. За окном падал снег, редкий, ленивый. Дворники смахивали его со стекла мерными движениями. Туда-сюда. Туда-сюда.
На парковке у дома Галина заглушила мотор. Посидела ещё минуту. Положила ладони на руль, тёплый от печки.
Вот и всё.
Ты все равно на удаленке, посиди с ребенком!