Я упаковывала книги, когда поняла, что упаковочная лента закончилась. В кладовке должен был лежать ещё один рулон, но верхняя полка оказалась заставлена старыми банками.
Сначала я попробовала подтащить табуретку, потом вспомнила, что стремянка у соседей, а просить не хотелось. В результате я просто села на пол и стала перебирать коробку с вещами, которые не открывала с прошлого ремонта. Рулон нашёлся на дне, придавленный пакетом с давно пересохшей замазкой. Я вытащила его, отряхнула пыль с рук и вернулась в комнату.
Книги я перевозила в два этапа. Сначала те, что стояли в большой комнате, потом уже с антресолей. Полок в новой квартире было меньше, поэтому часть томов я решила отдать в библиотеку, а часть оставить в коробках до лучших времён. Я никогда не считала, сколько их накопилось за жизнь. Когда вышла на пенсию, думала, что буду перечитывать, но читала только несколько. Остальные стояли ровными рядами, и в них был свой порядок. Я знала, где что лежит, и не любила, когда кто-то переставлял.
Телефон зазвонил, когда я заклеивала третью коробку. Я выпрямилась, вытерла руки о старую футболку и взяла трубку. Это была подруга с работы, которую я не видела с осени. Мы поговорили о том, как у неё внук пошёл в первый класс, как она сама ездила в дом отдыха по льготной путёвке и как теперь ей приходится вести все домашние дела одной после того, как сын переехал в другой город. Я слушала и поддакивала, но мысленно всё время возвращалась к тому, что через неделю мне уже надо освободить проданную квартиру.
С переездом я тянула почти полгода. Сначала ждала, когда в новой квартире сделают хотя бы минимальный ремонт, потом собирала документы для оформления сделки по старой квартире, потом никак не могла выбрать день, чтобы начать собирать вещи. На самом деле я просто не могла представить, как всё это осилю одна. Мне уже трудно таскать тяжёлые коробки, и по лестнице я хожу осторожнее. Соседка с третьего этажа как-то спросила, не нужна ли помощь с сумками. Я отказалась. Мне всегда было трудно просить. Может, поэтому я так долго не звонила ему.
Он мой племянник. Родной сын моей сестры. После того как моей сестры не стало, ему было одиннадцать. Так получилось, что других близких людей у него не было, и я забрала его к себе. Не потому, что кто-то просил. Просто иначе не могла.
Я тогда работала в фирме, которая занималась благоустройством дворов. У меня была однокомнатная квартира в пятиэтажке и очень мало свободного времени. Но я забрала его. Ему нужен был кто-то, кто по утрам готовит завтрак, проверяет уроки и ходит на родительские собрания. Он сам не просил. Он вообще тогда мало говорил. Приходил из школы, садился за уроки, а я к вечеру возвращалась с работы и разогревала ужин. Так мы и жили.
Он стал жить отдельно, когда поступил в институт и переехал в общежитие. Потом была служба, потом съёмные квартиры, потом свадьба. На свадьбе я сидела среди родни со стороны невесты, и все мне улыбались, потому что знали, что я вырастила жениха.
Он тогда впервые назвал меня ‘моя вторая мама’. Я запомнила это не потому, что было приятно, а потому, что он сам, кажется, в тот момент впервые сказал это вслух. Позже его жена родила двоих детей. Я приезжала, помогала, когда просили. Но просили не часто. У них своя жизнь.
Когда я решилась позвонить, был вечер вторника. Я набрала номер после девяти, когда он обычно уже дома. Он снял трубку быстро, сказал, что ужинают.
Я спросила, не может ли он взять отгул на субботу, чтобы помочь мне с перевозкой вещей. Я прямо сказала, что одной мне тяжело, а нанимать людей я не хочу, потому что не знаю, как это правильно делать. Он помолчал. Я услышала, как на заднем плане жена что-то говорила детям. Потом он сказал, что в субботу у него отчёт за квартал, а в воскресенье они едут к родителям жены.
– Может, тогда в следующую субботу?
Он ответил, что не знает, как будет с работой. Сказал, что у него сейчас серьёзная нагрузка, начальник требует план, и он не может подвести людей.
Я слушала и не знала, что на это ответить.
– Наймите мастеров. Есть же люди, которые занимаются переездами. Им заплатишь – они всё сделают. Сейчас так все делают.
Я спросила, сколько это стоит.
– Цены разные, но можно найти недорого. Я вам ссылку скину, там нормальная компания, по объявлению, – добавил он.
Я сказала, что подумаю.
После разговора я ещё долго сидела на кухне. Чайник вскипел и отключился. Я не стала заваривать чай. Думала о том, что он сказал ‘наймите’. Это было так обыденно, как будто речь шла не о моём переезде, а о каком-то чужом деле, в которое он не хочет вмешиваться. Я вспомнила, как в девятом классе у него были проблемы с математикой, и я договаривалась с учительницей о дополнительных занятиях, а потом сама сидела с ним по вечерам, проверяла решения. Вспомнила, как после института он потерял первую работу, и я отдавала ему деньги, которые откладывала на новые окна. Он тогда говорил, что вернёт. Не вернул. Я не напоминала.
В четверг я всё-таки стала искать людей для переезда. Подруга дала номер бригадира, с которым работала её дочь. Я позвонила. Мне ответил мужчина. Я объяснила, что нужно: разобрать два шкафа, упаковать оставшееся, перевезти в новую квартиру на соседней улице, поднять на четвёртый этаж без лифта. Он сказал, что работа на полдня, и назвал цену. Я записала на листке. Потом сидела и смотрела на эту цифру. Это были деньги, которые я могла потратить на новые шторы или на хорошую сантехнику. Но делать было нечего.
В субботу утром приехали двое. Один постарше, другой совсем молодой. Они работали слаженно. Я показывала, что можно нести, а что ещё останется. Они выносили коробки, заматывали мебель плёнкой. Старший несколько раз спрашивал, точно ли надо забирать старый шкаф. Я говорила, что да. Шкаф был тяжёлый, с тёмной полировкой. Молодой всё молчал, только носил. К обеду первая часть вещей была загружена. Я поехала с ними.
В новой квартире пахло свежей краской. Бригадир сказал, чтобы я не торопилась, они занесут всё и расставят по местам, которые я укажу. Я стояла в прихожей и не знала, куда себя деть. Потом сообразила, что нужно освободить проход. Они заносили коробки, я подписывала их маркером, чтобы потом не искать. Всё шло своим чередом. Только когда они уехали за второй партией вещей, я села на табуретку и поняла, что я совершенно одна в этой квартире, и что впереди ещё одна ходка.
Он позвонил ближе к вечеру. Спросил, как дела, переехала ли я. Я сказала, что да, почти. Он спросил, помогли ли мастера. Я ответила, что помогли, всё сделали быстро.
– Вот видите, я же говорил. Зачем самим мучиться?
Я не стала отвечать. Сказала, что устала и хочу лечь спать. Он пожелал спокойной ночи. Я положила трубку.
На следующий день я разбирала вещи. Ставила книги на новую полку, раскладывала одежду. Нашла коробку с его детскими тетрадями, которые зачем-то хранила все эти годы. Там были рисунки, дневники, грамоты за участие в школьных олимпиадах. Я не знала, зачем это всё ещё у меня. Может, ждала, что он когда-нибудь придёт и захочет посмотреть. Может, просто не поднималась рука выбросить. Теперь я сидела на полу и перебирала эти листы. В одной тетради была его фотография из седьмого класса – с белым воротничком и серьёзным лицом. Я её перевернула. На обороте было написано маминым почерком: ‘Мой сын. Классный руководитель’. Я не помнила, чтобы она мне её давала. Скорее всего, забрала вместе с другими вещами после того, как моей сестры не стало.
Я убрала коробку обратно. Заклеила скотчем и написала сверху ‘Личные вещи’. Поставила в дальний угол антресоли. Раньше я бы позвонила ему и спросила, не нужны ли эти бумаги. Теперь мне не хотелось.
Через неделю он позвонил снова. Спросил, как обустроилась. Я ответила, что всё нормально.
– Заходил бы, но у меня сейчас сложный проект, и мы с женой едва успеваем с детьми, – сказал он.
Я сказала, что понимаю.
– Может, вам что-то нужно?
Я ответила, что ничего.
– Ну, если что – звоните.
– Хорошо.
После этого я положила телефон на полку и задумалась. Мне не хотелось больше звонить. Не из обиды. Просто я впервые за много лет поняла, что для него я – человек, которому можно предложить нанять мастеров. Человек, которому можно сказать ‘вы’ и не почувствовать неловкости. Он не плохой. У него правда много работы. У него семья, дети, обязательства. Но именно это и было самое горькое: в его жизни для меня остался только вежливый звонок раз в неделю.
Когда-то я растила его, отдавала ему всё, что могла. Не потому, что ждала благодарности. Просто так вышло. Но оказалось, что в ответ он не может помочь мне с переездом. Не потому, что не хочет. Просто у него ‘работа и семья’. А у меня – новая квартира, коробки с его тетрадями и наёмные мастера, которым я заплатила за полдня работы.
Теперь я обустраиваю новую квартиру. Сама разбираю вещи, сама вешаю шторы, сама переставляю мебель. Позвоню ли я ему ещё? Может быть, когда совсем прижмёт. Но уже не с той надеждой, что он приедет. Скорее просто чтобы не быть совсем одной. Хотя одиночество – это не когда никого нет рядом. Это когда звонишь родному человеку и слышишь: ‘Наймите мастеров’. И вдруг понимаешь, что для него ты уже не тот, ради кого он отложит дела. Ты – задача, которую можно решить деньгами.
Я не сержусь. Сердиться – значит всё ещё чего-то ждать. Я больше не жду. Живу своей жизнью, обустраиваю быт, покупаю полки. В магазине на углу теперь продают те самые рулоны упаковочной ленты, которую я искала. Я купила два про запас. На всякий случай. Хотя, честно говоря, переезжать больше никуда не собираюсь.
А он пусть живёт. Работает. Воспитывает детей. Я ему не мешаю. И не звонила уже полторы недели. И, кажется, мне от этого спокойнее, чем от этих редких вежливых разговоров ни о чём. Когда-нибудь он поймёт. А может, и нет. Это уже не моя забота.
Мужчина бросил жену и ребенка ради богатой жизни. Он надеялся на лучшее, но ошибся