Я убрала с плиты закипевший чайник, когда в кармане халата завибрировал телефон. Дочь прислала голосовое. Сначала залила заварку, потом прослушала.
– Мам, мы тут подумали: в субботу поедем на дачу к Лёшке. Ты с папой посидишь с детьми, пока мы с Верой займёмся шашлыком. Ну и вообще, пусть внуки побудут с вами обоими.
Я переслушала. С обоими. Значит, опять весь день рядом с Борисом. Мы развелись шесть лет назад и всё это время виделись только на днях рождения внуков, часа по два, при детях. А теперь им захотелось устроить общий загородный отдых.
Я набрала дочь.
– Оксан, я не поеду, если там будет Борис.
– Мам, ну перестань. Вы же можете провести вместе пару дней. Это ради Вари и Гриши.
– Пару дней я могу выдержать кого угодно, кроме твоего отца.
Она замолчала. На заднем плане кричал Гриша – видимо, опять отнимал у Вари планшет.
– Мам, ты думаешь только о себе, – сказала Оксана без злости, но с нажимом. – Дети не виноваты, что вы развелись. Им нужны оба.
– Им нужны спокойная бабушка и спокойный дед. Второе, к сожалению, не всегда совпадает с реальностью.
– Он уже давно… – она запнулась. – Ты же знаешь, он старается.
– Оксан, не надо. Я всё знаю про его старания. Вспомни прошлый день рождения. Два часа при вас – и он ни разу не спросил, как у меня дела. Зато три раза поправил, как я режу салат.
– Это же мелочь, мам.
– Это и есть наша совместная жизнь. Сплошные мелочи, от которых я устала.
Я почти всю жизнь проработала бухгалтером в управляющей компании, после пенсии осталась там же на полставки – веду начисления по квартплате. Привыкла считать. И за тридцать лет брака хорошо посчитала, сколько раз он меня слушал, а сколько – слышал. Получились две разные цифры.
В среду позвонил Лёша.
– Мам, давай честно. Оксанка расстроилась. Я понимаю, у тебя свои причины. Но тут другое: я хочу, чтобы мои дети знали, что у них есть дед. Настоящий, а не в виде звонка раз в месяц.
– Они знают. Ты же сам возишь их к нему в гараж.
– Одно дело – заехать на час. Другое – провести вместе выходной. Внукам нужны оба, понимаешь? Они должны видеть, что вы можете нормально общаться.
– Лёш, мы не обязаны ничего изображать. Ты просишь от нас с Борисом неискренности.
Он хмыкнул.
– Слишком громко сказано? Просто посидите на участке. Ты будешь возиться со своими цветами, он с детьми мяч погоняет. Чем плохо?
– Тем, что он с детьми мяч не гоняет. Он садится в тень, открывает бутылку воды и комментирует, как вы неправильно живёте. Или как я неправильно вас воспитала.
– Ты преувеличиваешь.
– Лёш, я варила ему борщи двадцать восемь лет. Я знаю, как он ведёт себя на отдыхе.
Сын не сдавался. У него своя правда: он вырос, когда отец ещё был другим – помоложе, веселее. Лёша не видел, каким Борис становился к вечеру, когда снимал рабочую спецовку и уходил в гараж к приятелям. Сын видел другое: как отец учил его кататься на велосипеде, как вёз на багажнике ёлку, как чинил на даче насос. Для Лёши тот Борис – главный. И он не понимает, почему я не хочу сидеть с этим человеком за одним столом.
В четверг заехала Оксана – привезла внукам гостинцы, а заодно снова завела разговор. Мы сидели у меня на кухне, пили чай с сушками. Она резала лимон и не смотрела на меня.
– Мам, Варя вчера спросила, почему дедушка не приходит к тебе в гости. Я не знала, что ответить.
– Скажи правду. Что люди разводятся, когда не могут жить вместе.
– Она маленькая. Она считает, что если вы оба на даче – то вы снова вместе.
– Вот именно. Ты хочешь, чтобы я поддерживала в ней это заблуждение?
Оксана отложила нож.
– Я хочу, чтобы у неё было детство, в котором есть оба дедушки и обе бабушки. У моих подруг так. Вон у Маринки родители в разводе, но на дачу ездят одной компанией. И все живы-здоровы.
– Маринка – молодец. А я не Маринка. У меня своя история.
– Вы же можете провести вместе два дня, – повторила она. – Это же не навсегда. Просто выходные.
Я допила чай и поставила кружку в раковину.
– Оксан, а ты можешь провести два дня с бывшим, если он тебя задевает при детях? Если он при каждой встрече напоминает, что ты не так воспитываешь детей, не так тратишь деньги, не так выглядишь?
– Папа так не делает.
– При тебе – нет. При мне – как по расписанию. В прошлый раз на дне рождения Вари он сказал, что я совсем перестала следить за весом. Вслух. При гостях.
Оксана замерла.
– Он пошутил, наверное.
– Смешно было только ему.
Я не рассказала ей самого обидного. Например, как Борис после развода приезжал забирать свои инструменты и, уходя, сказал: ‘Зря я вообще на тебе женился. Надо было тогда Ленку из отдела кадров выбирать’. Это прозвучало так буднично, как будто он обсуждал сорт картошки. Я тогда не заплакала – просто закрыла за ним дверь и села на пол в коридоре. Но это моё. Детям не обязательно знать.
В пятницу вечером позвонил сам Борис. Я даже не сразу поняла, кто это, – давно не слышала его голос по телефону.
– Ну что, собираешься завтра? – спросил он без приветствия.
– Нет, Борь. Не собираюсь.
– Это ещё почему? Оксанка сказала, ты упрямишься.
Вот это ‘упрямишься’ – из его словаря. Как будто мне пятнадцать и я не хочу ехать к его маме на дачу.
– Я не упрямлюсь. Я не хочу проводить выходные с человеком, с которым шесть лет назад развелась.
– А я, думаешь, хочу? – он усмехнулся. – Мне это всё тоже не в радость. Но ради ребят потерплю. А ты?
– Я не должна терпеть. Я своё отдала. Сполна.
– Что ты несёшь, Света?
Я посмотрела на экран телефона.
– Борь, я не поеду. Хочешь – езжай сам. Внуки будут рады. Я не мешаю.
– Да как же не мешаешь? Они хотят, чтобы вы оба были. Ты всё портишь.
– Кому? Тебе? Детям? Или внукам, которые на самом деле не поймут, из-за чего бабушка с дедом разговаривают холодно?
– Не выдумывай. Дети уже взрослые. Они сами всё понимают.
– Вот именно. И пусть поймут главное: я имею право не ездить туда, где мне плохо.
Он замолчал. Я слышала, как он шумно выдохнул – так он делал всегда, когда не находил аргументов, но не хотел признавать мою правоту.
– Ну и сиди, – сказал он наконец. – Я завтра приеду. Оксанке скажу, что ты неважно себя чувствуешь.
Я хотела сказать ‘спасибо’, но не стала. Это была не забота. Это был способ выставить меня перед детьми нездоровой пожилой женщиной, а себя – покладистым дедом.
Ночью я лежала без сна и смотрела на цифры электронных часов. Двенадцать, час, полвторого. Ворочалась, поправляла подушку, вставала пить воду. Обида не отпускала. Я думала о том, что дети выросли добрыми, но как будто слепыми. Они хотят удобной картинки: все вместе, за столом, бабушка вяжет, дед жарит шашлык. Им так легче. Внуки сыты, все при деле, можно выложить фото. А то, что между нами пустота, которая не ушла даже через шесть лет, – этого они не чувствуют. Или не хотят чувствовать.
Вспомнила, как мы ездили на ту же дачу, когда дети были маленькими. Борис всегда сидел за рулём, я на заднем сиденье – между детскими креслами. Он включал радио и всю дорогу молчал. Я тоже молчала. Нам было хорошо молчать – потому что если начинали говорить, то обязательно сцеплялись. По поводу того, где повернуть, где заправиться, почему я не взяла тёплые носки детям. Он никогда не спросил, почему я вообще перестала с ним разговаривать. Может, и спрашивал, но я уже не помню.
Тридцать лет – большой срок. Из них счастливыми были, наверное, лет семь. Потом по инерции, потом ради детей, потом по привычке. Я ушла, когда младшему исполнилось двадцать три. Лёша тогда сказал: ‘Вы всю жизнь прожили вместе, чего делить?’ А я ответила: ‘Уже нечего’. Он не понял. Оксанка плакала. Борис делал вид, что всё решено без его участия.
Сейчас им кажется, что если мы снова окажемся за одним столом с шашлыками, то всё как-то наладится. Но это не так. И не будет так никогда.
В субботу утром я позвонила Оксане.
– Я не приеду. И вот что я тебе скажу, дочь: не надо больше нас с отцом мирить. Внуков приводить – пожалуйста. Борис может видеться с ними у вас, у себя, где угодно. Но не со мной.
– Мам, я тебя не понимаю. Вам же обоим за шестьдесят. Какие могут быть обиды?
– Вот именно. Нам за шестьдесят. Я не хочу тратить остаток жизни на притворство.
– Но дети…
– Дети вырастут. И когда вырастут, будут уважать бабушку, которая умеет говорить ‘нет’. Или не будут. Но я не могу отвечать за их будущие выводы. Я могу отвечать только за своё спокойствие.
Оксана заплакала. Я слушала её всхлипы и понимала: ей не жалко меня. Ей жалко свою мечту о семье, где все вместе. Но эта мечта была её, не моя.
– Мам, ты сейчас всё сломаешь, – сказала она сквозь слёзы.
– Оксан, милая. Всё уже давно сломано. Просто вы с братом не захотели этого замечать.
Вечером Лёша прислал сообщение: ‘Ладно, мам. Не езди. Варя спрашивала о тебе, я сказал, что ты приболела. Позвони ей, пожалуйста’.
Я позвонила. Варя рассказывала, как они с Гришей бегали за дедушкой по участку, как он чинил им качели. Я слушала её звонкий голос и улыбалась. Мне не было жаль, что меня там не было. Мне было спокойно.
А вечером села на кухне, заварила свежий чай, открыла банку малинового варенья. За окном уже темнело. Я подумала, что, возможно, завтра поеду на рынок за луковичными – тюльпаны в этом году посажу пораньше, пока земля не остыла. И от этой мысли стало легко. Не потому, что я эгоистка. А потому, что впервые за шесть лет мне не нужно оправдываться.
— Хватит трескать булки, ты скоро лопнешь! — ун1зил меня муж при всей родне…