Я перечитала сообщение от сестры ещё раз, хотя ничего нового там не было. Телефон высветил в полумраке кухни её уверенное: «В субботу собираемся у тебя. Я уже всем написала. Нас будет восемь. Сама понимаешь, больше негде». Я положила телефон экраном вниз и посмотрела на кастрюлю, которую вчера вымыла. В груди что-то сжалось, хотя форточка была открыта с утра.
До субботы оставалось четыре дня. Четыре дня, чтобы купить продукты, придумать меню, убрать квартиру, начистить посуду, которая и так стояла чистой, но к приходу гостей должна была выглядеть так, будто ею не пользуются.
Потом – нарезать салаты, поставить мясо в духовку, разложить нарезку. Каждый раз, когда я пробовала обойтись без нарезки, сестра за столом обязательно спрашивала, где у меня колбаса и сыр, разложенные отдельно. Она не хамила. Просто говорила своим особенным голосом, который я слышу с детства, что так удобнее. И я уже чувствовала себя виноватой.
Меня зовут Вера Николаевна. Мне пятьдесят шесть. Я живу одна в двухкомнатной квартире на девятом этаже, окнами во двор. Квартира досталась мне после смерти родителей. Я тогда работала в отделе кадров на заводе, потом завод перестроили, отдел сократили, и я перешла в управляющую компанию – занимаюсь паспортным учётом. Сижу с бумагами, скандалами, жильцами, которым всегда кто-то должен. Работа нервная, но терпимая. Домой возвращаюсь к шести. Иногда хочется просто сесть на диван и смотреть в потолок, но я иду на кухню, потому что надо поесть. А потом снова звонок. Или сообщение. Как это.
Сестра Наташа младше меня на четыре года. Она живёт с мужем в соседнем районе, в трёхкомнатной квартире, которую они взяли в ипотеку лет десять назад. Ипотеку закрыли, но она до сих пор говорит, что жилплощадь у них скромная. При этом у них гостиная и кухня совмещены, и когда я прихожу к ним на день рождения, все помещаются за длинным раскладным столом, хоть и без особого простора. Но когда надо собраться семьёй, Наташа всегда говорит, что у меня удобнее. У меня больше воздуха. И посуды много. И я живу одна, так что никто не будет торопиться домой.
Раньше я не спорила. Мне казалось, так заведено. Мама при жизни тоже всегда накрывала у нас дома, потому что у неё была самая большая кухня. Но мама делала это вдвоём с отцом, и мы с Наташей с шестнадцати лет помогали мыть посуду после гостей. А я теперь одна. И каждый раз, когда после праздника остаюсь в пустой квартире с горой тарелок и запахом жареного мяса, мне становится так тоскливо, что я включаю телевизор погромче и не выключаю до полуночи.
В этот раз я тоже сначала мысленно согласилась, хотя меня никто не видел. Потом написала Наташе: «Хорошо, я подготовлюсь». Она тут же ответила, что приедет в пятницу вечером с продуктами. Я не стала уточнять, с какими. По опыту знала: привезёт пару пакетов, в которых будут торт, мандарины и сок. Остальное – за мной. Так было всегда.
В четверг после работы я зашла в супермаркет у дома. Взяла картошку, лук, морковь, банку майонеза, сметану, десяток яиц, курицу, кусок свинины для запекания, овощи на салат, зелень, хлеб, сыр, колбасу двух видов, рыбу для закуски. Тележка наполнилась быстро, и, глядя на неё, я поняла, что снова собираюсь готовить так, будто жду комиссию. Мне стало обидно за эти продукты. Я стояла у стеллажа с маслом и смотрела, как женщина моего возраста спокойно кладёт в корзину одну пачку йогурта и идёт к кассе. У неё не было того усталого выражения, с которым я выбирала зелень.
Вечером позвонила Наташе. Сначала поговорили о том о сём. Потом я сказала:
– Слушай, а может, в этот раз соберёмся у тебя?
Она замолчала. Я слышала, как у неё на заднем плане шипит сковорода.
– Ну ты же знаешь, у нас не так удобно, – сказала она наконец. – У нас стол рассчитан на шестерых, а будет восемь.
– У меня тоже стол на шестерых, – заметила я. – Я всегда ставлю два табурета с другой стороны. Сама знаешь.
– Вот именно, у тебя уже всё приспособлено. А нам придётся двигать мебель, убирать рабочий кабинет, потом опять всё возвращать. Юра в субботу с утра играет в теннис, не сможет помочь. И вообще, ты же живёшь одна. Тебе что, тяжело принять родных?
Вот эта фраза. «Ты же живёшь одна». Она как будто отменяла всё: мою работу, усталость, моё право распоряжаться собственными выходными. Я не нашлась, что ответить. Просто сказала, что купила продукты, и положила трубку.
Ночью лежала с открытыми глазами и думала. Вспомнила, как на прошлый Новый год наготовила на десятерых, потом мыла полы дважды – до и после. Наташа тогда сказала: «Ты просто волшебница, Вера, у тебя всё как-то само собой получается». И уехала с мужем на такси, оставив меня с мокрой тряпкой. Юра вообще никогда не предлагает помочь с посудой. Садится в гостиной, кладёт ногу на ногу и рассуждает про цены на бензин. Или про то, что у нас в городе не умеют строить развязки. Я не против разговоров, но когда я бегаю с салатами, а он сидит, мне хочется спросить: «Юр, а тебе не кажется, что ты что-то забыл?» Но я молчу. Потому что сестра считает, так и должно быть. Гость не должен работать.
В пятницу утром я позвонила на работу и попросила день в счёт отгулов. У меня их накопилось шесть, все – за работу в выходные, когда в паспортный стол выстраивалась очередь. Начальница отпустила без слов. Я поехала не домой, а в центр. Там в переулке стоит небольшое кафе, где по будням можно спокойно посидеть с чашкой чая. Заказала чай и пирожное. Есть не хотелось. Смотрела на людей за соседними столиками и думала: почему для кого-то кафе в пятницу – это пауза, а для меня – побег?
Потом пошла в книжный. Просто так, чтобы побыть среди стеллажей, где никто не требует от меня нарезанного сыра. Купила календарь на будущий год с видами русских усадеб. Продавщица спросила, нужен ли пакет. Я попросила не заворачивать. Вышла на улицу и села на лавочку у входа. Календарь лежал на коленях. Я подумала: может, повесить его на кухне и каждый раз, глядя на очередной месяц, напоминать себе, что моя жизнь – это не только застолья и уборка после них.
Но в глубине души я знала, что не повешу. Положу на полку. И забуду.
Домой вернулась в два часа дня. В коридоре стоял пакет с продуктами. Я оставила его у двери вчера вечером, собираясь разложить, но замоталась и забыла убрать в холодильник. Курица пролежала в пакете больше четырнадцати часов. Рисковать не стала – выбросила всё, что лежало в пакете без холодильника. Села на табуретку в прихожей и вдруг начала смеяться. Сама не знаю почему. Наверное, от абсурда. Готовлю праздник для восьмерых, а сама в пятницу осталась без обеда.
Потом позвонила Наташе.
– Привет. Я не смогу в эту субботу, – сказала я спокойно.
– Что случилось? – сразу напряглась она.
– Ничего. Просто я не буду собирать гостей. Нет ни сил, ни желания. Давай на этот раз у тебя. Или у кого-то ещё.
Она долго молчала. Я слышала, как она дышит в трубку. У неё есть привычка – набирать воздух, когда не согласна.
– То есть как это? – наконец спросила она. – Мы же договаривались. Люди планы поменяли. Тётя Римма отпросилась с работы, между прочим. И что, мы ей теперь скажем, что всё отменяется?
– Почему отменяется? Скажи, что соберёмся у тебя. Или у Лёни. У него вон дом большой.
– У Лёни дом на другом конце города! Тётя Римма туда не поедет. Ты же знаешь, ей тяжело добираться.
– Тогда у тебя.
– Вера, ты меня подставляешь. Мы всем написали твой адрес. Люди уже готовятся. И ты за четыре дня всё переигрываешь.
Я взяла календарь. Провела пальцем по глянцевой обложке.
– Наташа, я каждый раз готовлю на вас одна. Каждый раз мою, убираю, покупаю продукты, стою у плиты. Никто не спросил, хочу ли я. Ты просто написала: «Собираемся у тебя». Как будто я столовая.
– Ну вот только не надо этих обид. Ты всегда говорила, что любишь готовить.
– Я люблю готовить для себя. Иногда – для кого-то, когда хочу. Но не каждые именины и не каждый Новый год. И я не обязана.
– А кто говорит, что обязана? – в голосе сестры появилась обида. – Просто так удобнее. Мы же семья. Неужели тебе трудно?
Опять это слово. «Трудно». Как будто дело в лени. Как будто я не хочу потратить силы на родных. Но спор был не о том. Дело не в усилиях. И даже не в усталости. Дело в том, что меня не спрашивают. Меня назначают. А потом удивляются, что у меня другой план на жизнь.
– Мне не трудно. Мне обидно. Чувствуешь разницу?
Она снова замолчала. Потом сказала уже тише:
– Хорошо. Я поговорю с Юрой. Может, поставим стол у нас в комнате. Но если будет тесно, ты не обижайся.
– Не обижусь. И… Наташа.
– Что?
– Я приду помогать тебе с готовкой. Если нужно.
Она не ответила сразу. Было слышно, как открылась дверца холодильника. Потом сказала:
– Посмотрим.
И положила трубку.
В субботу я проснулась в девять, сама не зная отчего. Телефон лежал на тумбочке. Сообщений не было. Я лежала и смотрела в потолок. Потом встала, поставила чайник. Пока он закипал, выглянула в окно. Во дворе мальчишка лет десяти катил самокат по луже. Я улыбнулась. Впервые за долгое время суббота начиналась без внутренней суеты.
В одиннадцать позвонила Наташа.
– Слушай, я вчера всё обдумала, – бодро сказала она. – Юра с утра уехал за продуктами. Я напекла два пирога. Но салаты, честно, не успеваю. Может, ты что-нибудь принесёшь?
– Что именно?
– Ну, хоть свой коронный оливье? У тебя он всегда вкусный. И селёдку под шубой, если нетрудно. А я мясо запеку.
Я стояла посреди кухни, прижав телефон плечом к уху, и уже мысленно резала картошку. А потом остановилась.
– Наташа, я приду к двум. Сделаю оба салата у тебя. Продукты привезу. Не переживай.
– Зачем везти? Проще дома приготовить, в контейнерах привезёшь. У тебя же посуда удобная.
– Нет, – сказала я. – Хочу у тебя. Вместе.
Она снова начала набирать воздух, но промолчала. В трубке что-то загремело – видимо, противень.
– Хорошо, – выдавила она. – Тогда приезжай к часу.
Я успела. Сходила в магазин, купила всё необходимое, сложила в пакет. У подъезда встретила соседку с третьего этажа. Она спросила, не на пикник ли я собралась в такую погоду. Я покачала головой:
– К сестре. Будем вместе готовить.
Она удивилась. Я и сама удивилась – впервые за много лет я ехала к Наташе не как гость, которого позвали, а как человек, который просто хочет провести время с родными. Без обязанности. Или почти без неё.
Наташа открыла дверь в фартуке. Пахло выпечкой. У неё на щеке была мука, и это вдруг напомнило мне её девчонкой – как она лепила из теста смешные фигурки, пока мама пекла хлеб. Мы прошли на кухню. Она уже застелила стол клеёнкой, но между вазами и чашками не было свободного места.
– Давай я разберу посуду, – предложила я.
– Да ладно, я потом сама.
– Наташа, мы же пришли готовить. Куда мне поставить доску?
Она растерянно оглянулась, сняла с подоконника стопку тарелок, поставила их в раковину. Я выложила продукты. Пока варила овощи для оливье, она занималась мясом. Мы работали молча, но это было нормальное молчание. Иногда я спрашивала, где у неё открывашка. Или она просила подать прихватку.
Потом она вдруг сказала:
– Я вчера вечером плакала.
Я перестала резать лук.
– Ты почему?
– Обиделась. Думала, ты хочешь от нас отгородиться. Что мы тебе надоели.
Я отложила нож.
– Вы мне не надоели. Мне надоело чувствовать себя кухонным комбайном. Понимаешь? Когда от меня ждут, что я всё сделаю, и даже спасибо говорят так, будто делают одолжение.
– А разве я так говорю?
– Не всегда. Но с твоей стороны это выглядит как само собой разумеющееся.
Она села на табуретку, вытерла руки полотенцем.
– Ты не представляешь, как я устала. С Юрой в последнее время тяжело. Он считает, что я должна всё успевать: работа, дом, дети, его мать. А когда я прошу помощи, говорит, что я придумываю.
– Я знаю, – тихо сказала я.
– Откуда?
– Потому что ты со мной разговариваешь так же.
Наташа посмотрела на меня. Я впервые увидела у неё в глазах не обиду, а что-то похожее на испуг. Будто она впервые услышала себя со стороны.
– Я не хотела, – прошептала она.
– Я знаю. Но получалось именно так. Поэтому я и отказалась. Не чтобы обидеть. А чтобы сохранить хоть что-то.
Мы снова замолчали. Лук лежал на доске, по краям уже начал темнеть. Я дорезала его, вытерла слёзы. Не от лука.
В два часа стали подтягиваться гости. Первой пришла тётя Римма. С порога спросила:
– А чего это вы вдруг у Наташи?
Я ответила:
– Решили попробовать по-новому.
Тётя Римма хмыкнула и пошла в комнату. Потом приехали Лёня с женой. Потом двоюродная племянница с молодым человеком. Юра устроился в гостиной, но сегодня его посадили с краю, чтобы не мешал ходить из кухни. Он покрутил головой, но промолчал.
Стол получился немного тесным. Пироги заняли много места. Салаты я раскладывала по тарелкам прямо на кухне, а Наташа выносила их. Когда все расселись, я вдруг поняла, что сижу рядом с племянницей, а не на углу, как обычно у себя дома. Мне было непривычно. Но я могла дотянуться до любого блюда, и никто не просил меня принести ещё вилки.
Кто-то спросил, почему не поехали к Вере. Наташа спокойно ответила:
– Решили, что в этот раз я похлопочу. А Верочка помогла мне с салатами.
Я чуть не поперхнулась чаем. Никто не стал спорить. Тётя Римма только заметила, что пирог у Наташи поднялся лучше, чем в прошлый раз. И всё.
После застолья Юра включил телевизор. Молодёжь ушла гулять. Тётя Римма уснула в кресле. А мы с Наташей остались на кухне. Я взялась мыть посуду. Она встала рядом с полотенцем.
– Ты не обязана, – сказала она.
– Знаю. Но сегодня хочу помочь. Мне не тяжело.
Наташа взяла у меня тарелку, протёрла, поставила в сушилку. Мы работали в одном ритме, и я поймала себя на мысли, что так бывает редко. Обычно я либо одна у раковины, либо сижу в гостиной и делаю вид, что мне интересно слушать про строительные сметы Юры. А тут – вместе. И от этого тепло.
Потом Наташа сказала:
– А ведь я вчера полночи не спала. Всё думала, как буду принимать гостей. И поняла, что совсем не готова. Дом не убран, продуктов мало, посуда не перемыта. Я даже всплакнула. А утром Юра встал и уехал в магазин. Сам. Я удивилась.
– Может, он не такой уж безнадёжный.
– Он испугался, что придётся ехать к тебе.
Я рассмеялась. Наташа тоже. Мы смеялись, как девчонки, стоя над раковиной с мокрыми руками. Потом она сказала уже серьёзно:
– Прости меня.
– За что?
– За то, что я решила за тебя. За все разы.
Я не ответила. Просто протянула ей следующую тарелку. Нам было не нужно больше слов. По крайней мере, сегодня.
Вечером я вернулась домой. В квартире было тихо. На кухне чисто. В холодильнике – только мои продукты. Я поставила чайник, но пить не стала. Прошла в комнату, села на диван. На журнальном столике лежал календарь. Я сняла упаковочную плёнку, пролистала. Нашла август с фотографией дачи. Открыла на этой странице. И вдруг поняла, что не хочу вешать его на стену. Мне больше не нужно убегать в чужие усадьбы.
Я взяла телефон. Наташа прислала сообщение: «Спасибо, что помогла. Юра сказал, что ты была какая-то другая. В хорошем смысле». Я улыбнулась. Написала: «Я приеду в следующий раз. Но готовить будем снова вместе». Она прислала улыбающийся смайлик.
Я откинулась на спинку дивана. Усталость была, но не та, что давит. А другая – спокойная, как после долгой прогулки. Я сидела и смотрела на свои руки. Они пахли хозяйственным мылом. Обычные женские руки. Но сегодня они принадлежали только мне.
Мне пятьдесят шесть лет. Я живу одна. И я не обязана быть чьим-то бесплатным организатором праздников. Достаточно того, что я могу разделить этот праздник, когда захочу. А если не захочу – остаться дома с чашкой чая и календарём. И это тоже будет моё решение.
