Муж не ночевал три ночи дома, а потом соседка увидела его с другой

Три ночи Лариса ждала мужа. Он звонил, объяснял, просил не волноваться. А потом соседка Зинаида сказала то, после чего ждать стало незачем.

Лариса поставила чайник в половине двенадцатого ночи. Не потому что хотела чай.

Просто руки требовали занятия, а в пустой квартире заняться было нечем. Дочка спала в своей комнате, кот лежал на батарее, и тишина стояла такая плотная, что было слышно, как в подъезде хлопнула дверь двумя этажами ниже.

Она набрала его номер. Гудки шли долго, потом щелчок.

— Лар, я же говорил. Командировка затянулась. Завтра буду.

— Ты вчера тоже говорил «завтра».

— Ну а что я сделаю? Тут объект не сдан, заказчик нервничает.

Она промолчала. Геннадий работал прорабом на стройке в Подольске, и командировки случались, это правда. Но раньше он присылал фотографии. Бытовку, ребят в касках, кривой забор, который они ставили. А в этот раз ни одной фотографии за три дня.

— Ладно, — сказала она. — Спокойной ночи.

— Спокойной.

Чайник закипел. Она выключила его и не стала наливать.

Утром Лариса отвела Настю в школу. Дочке было девять, она шла впереди, размахивая рюкзаком, и болтала про какую-то Алису из параллельного класса, которая принесла хомяка прямо на урок математики. Лариса кивала, улыбалась в нужных местах и думала о другом.

Три ночи. Он не ночевал дома три ночи подряд.

У школьных ворот она поцеловала дочку в макушку, подождала, пока та забежит внутрь, и пошла обратно через двор. Ноябрь выдался сухой, но холодный, и ветер забирался под куртку так, будто знал, где у неё тонкая водолазка.

Возле третьего подъезда стояла Зинаида Павловна. Соседка с четвёртого этажа, шестьдесят два года, невысокая, с короткой стрижкой, покрашенной в медный цвет. Она всегда носила один и тот же пуховик, зелёный, с оторванной петлёй на воротнике. И всегда всё знала про всех.

— Лариса, доброе утро.

— Доброе, Зинаида Павловна.

Соседка поправила пакет с хлебом под мышкой и посмотрела так, как смотрят люди, которые хотят что-то сказать, но ждут разрешения.

— Что? — спросила Лариса.

— Да ничего. Просто… Ты вчера одна шла вечером.

— Гена в командировке.

Зинаида Павловна кивнула. Но как-то не до конца. Подбородок пошёл вниз и застыл на полпути.

— Ну да, — сказала она. — В командировке.

И ушла в подъезд.

Лариса стояла у лавочки ещё секунд десять. Ветер дёрнул полу куртки. Она застегнула молнию до горла и пошла домой.

На работе было не до мыслей. Лариса сидела в регистратуре поликлиники на Мичурина, принимала карточки, выдавала талоны, отвечала на одни и те же вопросы по двадцать раз в час. К кому записаться с давлением. Где сдать кровь. Почему терапевт опять в отпуске.

К обеду заболела голова. Не сильно, а так, будто кто-то положил ладонь на затылок и чуть сдавил.

Она достала телефон. Ни одного сообщения от Геннадия. Ни «доброе утро», ни «как Настя». Раньше он писал каждое утро, даже когда был в Подольске. Даже когда ссорились. Короткое «привет, как вы?» приходило в восемь пятнадцать, почти по расписанию.

Сегодня восемь пятнадцать прошло четыре часа назад.

Она написала сама: «Ты как?»

Ответ пришёл через сорок минут: «Норм. Много работы. Вечером позвоню.»

Лариса перечитала это сообщение дважды. Буквы были те же, что всегда. Но чего-то не хватало. Она не могла понять, чего именно, и от этого голова заболела сильнее.

Коллега Тамара, полная женщина с седой чёлкой и привычкой есть бутерброды над клавиатурой, заглянула из-за перегородки.

— Ларис, ты чего бледная?

— Голова.

— Цитрамон дать?

— Давай.

Тамара протянула таблетку и стакан воды. Лариса выпила, поставила стакан на стол и заметила, что пальцы мокрые. Не от воды. Ладони вспотели сами по себе.

Вечером Настя рисовала за кухонным столом, а Лариса варила макароны и слушала, как дочка рассказывает про хомяка. Хомяк, по всей видимости, стал главным событием недели.

— Мам, а можно нам тоже хомяка?

— У нас кот.

— Барсик не считается. Он просто лежит.

— Хомяки тоже просто лежат.

— Нет! Они бегают в колесе. Мам, ну пожалуйста.

Лариса помешала макароны и подумала, что Настя ни разу за три дня не спросила, где папа. Не потому что ей всё равно. Просто Геннадий и раньше пропадал на объектах по два-три дня, и дочка привыкла. Папа уезжает, папа возвращается, папа привозит вафли из ларька у стройки.

Только раньше он всегда звонил Насте перед сном.

— Настя, папа тебе сегодня звонил?

Дочка подняла голову от рисунка. Карандаш, зажатый в кулаке, был зелёный.

— Не-а.

— А вчера?

— Тоже не-а. Мам, а зелёный хомяк бывает?

Лариса выключила плиту. Макароны переварились, и она этого даже не заметила.

Он позвонил в десять вечера. Настя уже спала.

— Привет, — сказал Геннадий. Голос был усталый. Или не усталый, а приглушённый, будто он говорил, прижав телефон плечом к уху.

— Привет. Ты когда домой?

— Послезавтра точно. Тут фундамент залили криво, переделываем.

— Ты Насте не звонил два дня.

— Да я замотался. Позвоню завтра, скажи ей.

— Она уже спит.

— Ну завтра.

Пауза. В трубке было тихо. Не так тихо, как бывает на стройке вечером, где гудит генератор и кто-то из рабочих включает радио. А тихо, как в квартире. Лариса услышала что-то похожее на звук закрывающегося холодильника.

— Ты где сейчас? — спросила она.

— В бытовке.

— В бытовке есть холодильник?

— Это не холодильник. Это… дверь от ветра.

Она закрыла глаза. Пальцы левой руки нашли край скатерти и сжали его. Ткань была прохладная, чуть скользкая, с вышитыми васильками, которые купила ещё мать.

— Хорошо, — сказала Лариса. — Спокойной ночи, Гена.

— Спокойной.

Она положила телефон на стол экраном вниз. Потом встала, подошла к раковине и начала мыть кастрюлю из-под макарон. Вода была горячая, пар поднимался к лицу, и это было единственное тёплое, что она чувствовала.

На четвёртый день Лариса проснулась в пять утра. За окном было темно, и фонарь во дворе мигал, как всегда мигал в ноябре, когда коммунальщики забывали его починить. Она лежала на спине и смотрела в потолок. Рядом, на подушке Геннадия, лежал Барсик. Кот занял место мужа на вторую ночь и теперь спал, вытянув лапы.

Лариса повернулась на бок. На тумбочке стоял будильник, рядом лежала книга, которую она не открывала уже месяц. «Анна Каренина», закладка на сто четвёртой странице. Она помнила, что остановилась на сцене, где Анна смотрит на мужа и понимает, что его уши её раздражают. Смешная деталь. Не смешная.

В шесть она встала, сварила кашу для Насти, собрала ей портфель и вышла в подъезд на пятнадцать минут раньше обычного. На площадке между этажами пахло сыростью и чем-то кислым, капустным. Кто-то из соседей снова варил щи на завтрак.

У подъезда снова стояла Зинаида Павловна. На этот раз без пакета, просто стояла, засунув руки в карманы пуховика.

— Доброе утро, — сказала Лариса.

— Лариса, подожди.

Она остановилась. Настя убежала вперёд, к качелям.

— Я не хочу лезть, — сказала Зинаида Павловна. — Но я не могу молчать. Мне шестьдесят два года, и я слишком старая, чтобы молчать, когда надо говорить.

Лариса почувствовала, как в животе что-то сжалось. Не больно. Просто плотно, будто проглотила камешек.

— Говорите.

— Вчера я ездила к сестре в Бутово. На обратном пути выходила на «Аннино», там пересадка. И видела Геннадия.

Пауза. Фонарь перестал мигать и погас окончательно.

— Он был не один, — сказала Зинаида Павловна. — С женщиной. Молодая, светловолосая, в бежевом пальто. Они шли от метро, и он нёс её сумку.

Лариса стояла и слушала, как скрипят качели, на которых раскачивалась Настя. Звук был ритмичный, металлический, как маятник.

— Может, это коллега, — сказала Лариса. Голос прозвучал ровно. Она удивилась этому.

— Может, — ответила Зинаида Павловна. — Я просто говорю, что видела. А ты уж сама.

Соседка повернулась и пошла к подъезду. Петля на воротнике пуховика болталась при каждом шаге.

Лариса позвала Настю. Они пошли в школу. Дочка рассказывала про хомяка. Лариса не слышала ни слова.

В регистратуре она просидела до обеда, не сделав ни одной ошибки в талонах. Пальцы работали сами. Голова тоже работала, но отдельно от пальцев.

Она думала о бежевом пальто. О сумке. Геннадий никогда не носил её сумку. За двенадцать лет она не помнила ни одного раза, чтобы он взял у неё пакет из магазина. Не потому что жадный или ленивый. Просто не приходило в голову. А тут нёс чужую сумку.

Тамара снова заглянула из-за перегородки.

— Ларис, обед. Идёшь?

— Нет. Не хочу.

— Ты вчера тоже не ела.

— Я позавтракала.

— Кашей Настиной, что ли?

Лариса не ответила. Тамара помолчала, потом ушла. Через минуту вернулась и поставила перед ней бутерброд с сыром на бумажной салфетке.

— Съешь. Не проси разрешения.

Бутерброд был тёплый, сыр чуть подтаявший. Лариса откусила. Прожевала. Вкуса не было.

После работы она не пошла сразу за Настей. До конца продлёнки оставался час, и Лариса зашла в сквер на Мичурина. Там стояли две лавочки, между ними клумба с засохшими бархатцами. Она села, достала телефон и открыла контакт Геннадия.

Двенадцать лет. Они познакомились на дне рождения общего знакомого, в кафе у метро «Пражская». Ей было двадцать шесть, ему двадцать восемь. Он был высокий, сто восемьдесят четыре сантиметра, с широкими плечами и тихим голосом, который не вязался с его размерами. Она влюбилась не сразу. Сначала ей показалось, что он скучный. А потом он рассказал, как в детстве построил шалаш на даче и жил там два дня, пока мать не нашла. И она подумала: этот человек умеет быть один. Это редко.

Они поженились через полтора года. Настя родилась ещё через два. Жили в двушке на Варшавке, которую Геннадий получил от отца. Не богато, не бедно. Нормально. Это слово она произносила чаще всего, когда кто-то спрашивал, как у них дела.

Нормально.

А теперь она сидела на лавочке в ноябре и думала: когда «нормально» перестало быть нормальным?

Она пролистала их переписку. Последние сообщения были короткие. «Буду поздно.» «Ок.» «Купи хлеб.» «Купила.» Она листала дальше, вглубь, к сентябрю. Там было чуть больше слов. «Настя получила пятёрку по рисованию, отправляю фото.» «Молодец, скажи ей.» К августу ещё теплее. «Скучаю, приезжай быстрее.» «Послезавтра, Лар. Привезу арбуз.»

А к маю переписка была совсем другой. Длинные сообщения, голосовые, смайлики, которые Геннадий ставил неуклюже, не те и не туда, и от этого они казались настоящими.

Она закрыла чат. Экран погас. Лавочка была холодная, и через джинсы это чувствовалось.

Геннадий пришёл домой на пятый день, вечером, около семи. Лариса услышала, как повернулся ключ, и руки сами вытерлись о полотенце. Она стояла у плиты и жарила котлеты. Запах масла и лука заполнял кухню.

Он вошёл. Куртка, ботинки, рюкзак. Всё как обычно. Щетина четырёхдневная, глаза красные, но не от усталости. От чего-то другого.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Настя где?

— У подруги. Вернётся к девяти.

Он кивнул, прошёл на кухню и сел за стол. Лариса поставила перед ним тарелку с котлетами и пюре. Он взял вилку, но не начал есть. Просто держал.

— Как командировка? — спросила она.

Он посмотрел на тарелку.

— Нормально. Объект сдали.

— Хорошо.

Она села напротив. Между ними стоял стол, накрытый скатертью с васильками. Та самая, мамина. Лариса смотрела на его руки. Руки были чистые. Не руки прораба, который четыре дня заливал фундамент. Ногти подстрижены ровно, ни одной трещины на костяшках.

— Гена.

— Что?

— Ты не был в Подольске.

Он поднял глаза. Вилка замерла.

— С чего ты?

— Зинаида Павловна видела тебя на «Аннино». С женщиной.

Тишина. На плите трещала сковородка, она забыла выключить. Масло стреляло мелкими каплями, и одна попала на край плиты.

Геннадий положил вилку на стол. Медленно, аккуратно, параллельно краю тарелки.

— Лар.

— Не надо «Лар». Просто скажи.

Он потёр лицо ладонями. Звук был такой, будто гладишь наждачную бумагу.

— Её зовут Вика, — сказал он тихо. — Мы знакомы с августа.

Август. Лариса мысленно вернулась к переписке. Август, арбуз, «скучаю, приезжай быстрее». Это было в мае. К августу уже стало короче.

— С августа, — повторила она.

— Да.

— Четыре месяца.

— Три с половиной.

— Какая разница.

Он молчал. Котлеты остывали. Пар больше не поднимался над тарелкой.

— Ты с ней жил эти три дня?

— Лар…

— Да или нет.

— Да.

Она встала. Подошла к плите, выключила конфорку. Сковородка перестала трещать, и стало так тихо, что она услышала, как в соседней квартире работает телевизор. Кто-то смотрел новости.

— Я не знаю, что говорить, — сказал Геннадий.

— Тогда не говори.

Она не кричала. Не плакала. Не швыряла посуду. Вместо этого Лариса пошла в спальню, открыла шкаф и начала перебирать его вещи. Рубашки, футболки, носки. Привычка: она всегда складывала его вещи стопками, по цветам. Белое к белому, тёмное к тёмному.

Сейчас она смотрела на эти стопки и думала: зачем. Зачем она двенадцать лет складывала его носки.

Геннадий появился в дверях.

— Что ты делаешь?

— Смотрю.

— На что?

— На носки.

Он не понял. Она и сама не вполне понимала. Но что-то в этих аккуратных стопках было невыносимым. Как будто вся её жизнь за двенадцать лет уместилась в выглаженные рубашки и парные носки.

— Лариса, давай поговорим.

— Мы говорим.

— Нет, по-настоящему.

Она закрыла шкаф. Повернулась к нему. Он стоял в дверном проёме, большой, сто восемьдесят четыре сантиметра, широкие плечи, а выглядел маленьким. Как мальчик, которого поймали.

— Хорошо, — сказала она. — Говори по-настоящему.

Они сели на кухне. Лариса заварила чай и поставила две чашки. Его чашка, синяя, с трещиной на ручке, которую она давно хотела выбросить. Своя, белая, с надписью «Лучшая мама», подарок Насти.

— Я не планировал, — начал он.

— Это никто не планирует.

— Послушай. Мы с Викой познакомились через Лёху. Помнишь Лёху с Подольска? Он позвал на шашлыки в августе, и она была там. Подруга его жены.

Лариса помнила Лёху. Толстый мужик с усами, который всегда рассказывал одну и ту же историю про рыбалку.

— Мы просто разговаривали. А потом… не знаю. Стали переписываться.

— И ты влюбился.

Он сжал чашку обеими руками. Пар поднимался тонкой струйкой.

— Я не знаю, как это назвать.

— Я знаю. Это называется «влюбился».

— Лар, ты не понимаешь.

— Что я не понимаю? Что ты жил с другой женщиной три дня и врал мне про фундамент?

— Я не хотел врать.

— Но врал.

Он кивнул. Она сделала глоток чая. Чай был горячий и горький. Она не положила сахар и не собиралась.

— Что ты хочешь? — спросила она.

— В смысле?

— Ты хочешь уйти к ней?

Пауза. Длинная. Настолько длинная, что Лариса успела заметить, как за окном проехала машина, и фары скользнули по потолку кухни.

— Я не знаю, — сказал он.

— Это хуже, чем «да».

Настя вернулась в девять. Лариса встретила её в коридоре, помогла снять куртку. Дочка увидела отцовские ботинки у двери и просияла.

— Папа приехал!

Она побежала на кухню. Геннадий обнял её, посадил на колено, и Настя начала рассказывать про хомяка. Он слушал, кивал, улыбался. Со стороны выглядело идеально.

Лариса стояла в дверях и смотрела. Два человека, которых она любила, сидели за столом. Скатерть с васильками, чашки, тарелка с нетронутыми котлетами. Всё на месте. Всё, кроме чего-то, что она не могла назвать.

Она ушла в ванную, закрыла дверь и включила воду. Не для того, чтобы плакать. Просто чтобы был звук.

Вода шла горячая, зеркало запотело, и её отражение стало мутным, расплывчатым. Лариса смотрела на это пятно и думала: вот так оно и есть. Расплывчатое. Всё расплывчатое.

Через пять минут она выключила воду, вытерла зеркало полотенцем и посмотрела на себя. Тридцать восемь лет. Тёмные круги под глазами, морщинка между бровей, которой не было ещё год назад. Русые волосы, собранные в хвост, как обычно. Ничего особенного. Обычная женщина. Обычное лицо.

Она вышла из ванной.

Ночью они лежали в кровати. Барсик ушёл в Настину комнату, как будто почувствовал: место занято. Геннадий лежал на спине, руки за головой. Лариса на боку, спиной к нему.

— Ты спишь? — спросил он.

— Нет.

— Я хочу, чтобы ты знала. Я не собирался уходить.

— А что ты собирался?

— Не знаю. Разобраться.

— В чём?

— В себе.

— Ты двенадцать лет не мог в себе разобраться, а тут вдруг собрался.

Молчание. За стеной у соседей тикали часы. Их было слышно через стену, старый дом, тонкие перегородки.

— Лариса, я виноват.

— Это я знаю.

— Что мне сделать?

— Я пока не знаю. Дай мне время.

Он повернулся на бок, лицом к ней. Она чувствовала его дыхание на затылке. Тёплое, ровное. Раньше она засыпала под это дыхание. Сейчас от него было неуютно, как от чужого присутствия в своей комнате.

— Повернись, — попросил он.

— Нет.

Утром она встала раньше всех. Сварила кашу, нарезала хлеб, поставила масло на стол. Всё как обычно. Движения были автоматические, отработанные за годы. Руки знали, что делать: три ложки крупы, щепотка соли, масло после того как вода закипит.

Настя прибежала, съела кашу, поцеловала маму, поцеловала папу и убежала собираться. Геннадий сидел за столом и пил чай из синей чашки с трещиной.

— Я сегодня останусь дома, — сказал он. — Позвоню Михалычу, скажу, что выхожу послезавтра.

— Зачем?

— Хочу быть здесь.

— Ты хочешь или думаешь, что должен?

— Хочу.

Она посмотрела на него. Щетина стала гуще. Глаза всё ещё красные. Но в них было что-то, чего она давно не видела. Не раскаяние, нет. Растерянность. Как будто он сам не понимал, как оказался здесь, в этой точке, где котлеты остыли, а жена смотрит сквозь.

— Ладно, — сказала она. — Оставайся.

И пошла собираться на работу.

На работе Тамара молча положила перед ней бутерброд. Лариса съела его целиком, не задумываясь. В этот раз у сыра был вкус.

В обед она вышла в сквер. Те же две лавочки, та же клумба с мёртвыми бархатцами. Она села на ту же лавочку, что вчера, и достала телефон.

Набрала номер матери.

— Мам.

— Лариса, привет! Как Настенька?

— Хорошо. Мам, мне надо поговорить.

— Что случилось?

— Гена…

Она замолчала. Слова были где-то рядом, но не выходили. Как будто стояли в очереди и каждое пропускало другое вперёд.

— Лариса, ты меня пугаешь.

— У Гены кто-то есть.

Тишина в трубке. Длинная, тяжёлая.

— Ты уверена?

— Он сам сказал.

— Господи.

— Мам, не начинай.

— Я ничего не начинаю. Приезжай.

— Не могу. Работа. Настя.

— Тогда я приеду.

— Не надо.

— Лариса.

— Мам, не надо. Я сама. Мне просто надо было сказать кому-то вслух.

Мать помолчала. Потом сказала тихо:

— Ты как?

— Не знаю.

— Это честный ответ.

— Да.

Вечером Лариса вернулась домой и застала Геннадия на кухне. Он мыл посуду. За двенадцать лет она могла пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз он мыл посуду. Вода лилась, пена ползла по его предплечьям, и от этой картины ей стало не легче, а тяжелее. Как будто он пытался вымыть не тарелки.

— Я борщ сварил, — сказал он, не оборачиваясь.

— Ты не умеешь варить борщ.

— Мать позвонил. Она продиктовала.

Лариса открыла крышку кастрюли. Борщ был красный, густой, пах свёклой и лавровым листом. Она помешала его и поставила крышку обратно.

— Спасибо, — сказала она. Голос был ровный.

Он выключил воду и повернулся. На футболке расползлось мокрое пятно.

— Я ей написал, — сказал он.

— Кому.

— Вике. Написал, что больше не буду. Что у меня семья.

Лариса стояла с половником в руке. Металл был прохладный, и она чувствовала каждый палец на ручке.

— И что она ответила?

— Ничего. Заблокировала.

— Быстро.

— Да.

Она поставила половник на стол. Борщ мог подождать.

— Гена, ты думаешь, это так работает? Написал, заблокировали, всё?

— Нет. Я знаю, что не так.

— Тогда как?

Он сел за стол. Руки, мокрые, оставили следы на скатерти. На васильках появились тёмные пятна.

— Не знаю, Лар. Я правда не знаю. Но я здесь. И я хочу быть здесь.

— Хотеть мало.

— Знаю.

Она смотрела на мокрые пятна на скатерти. Васильки расплылись, стали похожи на синяки. Маленькие, бытовые синяки на белой ткани.

Настя ела борщ и хвалила. Папа улыбался. Мама тоже улыбалась, но иначе. Как улыбаются, когда больно в плече, а ребёнок спрашивает, почему ты не поднимаешь руку.

— Мам, борщ вкусный. Папа, ты будешь теперь всегда готовить?

— Не всегда. Иногда.

— А мам у нас лучше готовит.

— Лучше, — согласился Геннадий.

Лариса встала из-за стола и начала убирать. Тарелки, ложки, хлебные крошки. Привычные движения. Она заметила, что руки больше не потеют. Это было не облегчение. Просто тело привыкло к новому состоянию.

Прошла неделя. Геннадий ходил на работу, возвращался вовремя, звонил Насте каждый вечер. Приносил продукты. Чинил кран в ванной, который подтекал с сентября. Делал всё то, чего не делал месяцами.

Лариса наблюдала. Не потому что не верила. А потому что не знала, во что верить.

Она снова встретила Зинаиду Павловну у подъезда. Соседка стояла с тем же пакетом хлеба и смотрела тем же взглядом.

— Ну что? — спросила Зинаида Павловна.

— Ничего.

— Он вернулся?

— Да.

— И как?

— Борщ варит.

Зинаида Павловна фыркнула. Негромко, одним выдохом через нос.

— Борщ, — повторила она. — Ну-ну.

— Зинаида Павловна.

— Что?

— Спасибо, что сказали.

Соседка посмотрела на неё долго. Глаза у неё были серые, с жёлтыми крапинками у зрачка. Как у птицы.

— Я тридцать лет молчала про своего, — сказала она. — И знаешь что. Зря.

И ушла в подъезд.

В субботу Лариса проснулась от запаха кофе. Геннадий стоял на кухне и варил кофе в турке. Она не помнила, когда он последний раз это делал. Может, на годовщину. Может, раньше.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе.

Он поставил перед ней чашку. Кофе был крепкий, чуть горчил. Она сделала глоток и поставила чашку на стол. Рядом с солонкой.

Солонка стояла не на месте. Обычно она стояла у стены, а сейчас почему-то посередине стола. Лариса переставила её обратно. Потом посмотрела и переставила снова, на прежнее неправильное место.

— Ты чего? — спросил Геннадий.

— Ничего. Пусть стоит.

Он не понял. Она и не собиралась объяснять.

Настя выбежала из комнаты, залезла к отцу на колени, схватила его тост. Барсик появился из-за угла и сел у холодильника, ожидая свою порцию внимания.

Обычное субботнее утро. Всё на месте. Кофе, тосты, кот, ребёнок. Муж.

Лариса обхватила чашку обеими руками. Кофе остывал. Она не торопилась его допивать.

Вечером, когда Настя уснула, Лариса вышла на балкон. Ноябрь не пускал, но она накинула Геннадиеву куртку на плечи и стояла, глядя вниз, на двор. Лавочка, на которой летом сидели пенсионеры. Детская площадка, пустая. Фонарь, который снова начал мигать.

Она достала телефон и открыла контакт Геннадия. Долго смотрела на имя. Потом закрыла.

Геннадий вышел на балкон.

— Холодно, — сказал он.

— Да.

— Зайди.

— Сейчас.

Он постоял рядом. Не обнял, не тронул. Просто стоял. И это было правильнее, чем любое прикосновение.

— Я не знаю, смогу ли я, — сказала Лариса.

— Что?

— Простить. Не знаю. Не сейчас.

— Я подожду.

— Может, долго.

— Подожду.

Фонарь мигнул. Погас. Снова загорелся. Во дворе было пусто, тихо и холодно. Куртка пахла его одеколоном и чем-то ещё, чужим, едва уловимым, бежевым.

Лариса стянула куртку с плеч. Повесила на перила.

— Я пойду внутрь, — сказала она.

И пошла.

На кухне стояла чашка с недопитым кофе. Она подошла, подняла её, вылила остатки в раковину и поставила на полку. Не в сушилку, а на полку, за другие чашки. Глубже.

Солонка всё ещё стояла посередине стола. Лариса посмотрела на неё и не стала трогать.