Я положила на стойку регистратуры карту и паспорт, и девушка за стеклом даже не взглянула на меня. Она смотрела на дочь, которая стояла чуть позади.
– Заполните вот здесь, – сказала она Лиде. – И дату последнего визита.
Лида потянулась к ручке. Я подвинула карту ближе к себе.
– Я заполню. Это моя карта.
Девушка подняла глаза, моргнула, но ничего не сказала. Я вписала дату, расписалась и вернула карту в окошко, забрала паспорт. Лида за моей спиной переступила с ноги на ногу.
В коридоре перед кабинетом сидели четверо. Мы сели на свободные стулья у стены. Лида достала телефон, пробежалась пальцем по экрану. Я смотрела на дверь кабинета. Табличка: ‘Специалист К. Н. Рожков’. Под табличкой расписание приёма: вторник, четверг с восьми до четырнадцати. Сегодня вторник. На часах без пяти одиннадцать.
– Мам, ты направления с собой взяла? – спросила Лида, не отрываясь от телефона.
– Взяла. В сумке.
– А результаты?
– И результаты.
Она кивнула и продолжила листать. Я хотела добавить, что помню про всё, что не первый раз иду на приём, что мне шестьдесят четыре года и я пока в состоянии собрать собственную сумку, но промолчала. Лида не поймёт. Она считает, что помогает.
Напротив сидел пожилой мужчина в рубашке, с тростью между колен. Он тоже был с дочерью – та держала в руках пухлую папку с документами и каждые две минуты заглядывала в неё, перебирая бумаги. Мужчина смотрел прямо перед собой, молчал. Один раз повернул голову ко мне, встретился взглядом и чуть заметно покачал головой. Я не ответила, но поняла его. Поняла без слов.
Дверь открылась. Вышла женщина, за ней – специалист. Он проводил её до порога и громко, на весь коридор, сказал:
– Следующий.
Мы с Лидой поднялись одновременно. В кабинете было светло, пахло чистотой, на столе тихо работал монитор. Специалист сел за стол, взял мою карту, раскрыл.
– Что вас беспокоит? – спросил он, глядя на Лиду.
Я открыла рот, но Лида уже ответила:
– У неё показатели скачут. Последнюю неделю особенно. Вчера вечером было сто шестьдесят на девяносто пять. Утром сто сорок.
Специалист кивнул и что-то записал.
– Какие препараты принимает?
– Обычные, по стандартной схеме, – сказала Лида.
– Давно?
– Лет пять уже. Но в последнее время…
– Я здесь, – сказала я.
Специалист поднял голову от карты. Лида замолчала на полуслове.
– Я здесь, доктор. И могу рассказать о своём самочувствии сама.
Он посмотрел на меня, потом снова на Лиду. Потом опять в карту.
– Я понимаю. Давайте по порядку. Скачки – это когда именно? Утром, вечером? При каких обстоятельствах?
Вопрос был адресован мне. Это чувствовалось по тому, как он чуть-чуть развернул корпус в мою сторону. Но глаза всё равно скользнули к Лиде – проверял, подтвердит ли она мои слова.
– Чаще к вечеру, – сказала я. – После четырёх-пяти часов. Иногда – стоит понервничать. У меня внук в третий класс пошёл, я с ним уроки делаю. Не всегда всё гладко.
– Понятно. А текущая схема давно подобрана?
– Давно. Предыдущий специалист, ещё в поликлинике на Заречной. Я туда тридцать лет ходила, пока нас не присоединили сюда.
– Вы не пробовали корректировать?
– Нет. Я сначала хотела посоветоваться.
Специалист покивал, записал. Потом взял прибор, протянул мне манжету.
– Давайте измерим сейчас.
Я сняла кофту, осталась в блузке с коротким рукавом. Специалист закрепил манжету, нажал кнопку. Аппарат зажужжал, накачивая воздух. Лида стояла у стула, сложив руки на груди.
– Сто сорок пять на восемьдесят пять, – сказал специалист, глядя на дисплей. – Повышенное, но не критично. Вы хорошо себя чувствуете сейчас?
– Терпимо. Голова немного тяжёлая.
– Это может быть на фоне перемены погоды. Сейчас показатели меняются у многих.
Он снял манжету, вернулся за стол.
– Я хочу скорректировать вам схему. Добавим ещё один компонент, в минимальном объёме. Посмотрим две недели. Если не стабилизируется, будем думать дальше.
– Хорошо, – сказала я.
– Рецепт выпишу. Результаты давайте.
Я достала из сумки сложенный листок. Специалист развернул, пробежал глазами.
– Здесь всё в пределах нормы. Немного повышен один показатель, но не критично. Следите за питанием.
– Она следит, – вставила Лида. – Я ей купила пароварку, готовит почти без соли.
Специалист кивнул, не поднимая головы. Я почувствовала, как внутри поднимается волна – не гнева даже, а какой-то горькой обиды. Пароварку она ей купила. Без соли она готовит. Меня просто нет. Пустое место.
Я сложила руки на коленях и стала ждать.
– Рецепт, – сказал специалист, протягивая мне листок. – В аптеке при поликлинике есть, но если там не будет – в любой другой. Препарат не дефицитный.
– Спасибо.
– Запишитесь через две недели. Придёте с дневником наблюдений. Измеряйте утром и вечером, записывайте.
– Запишу, – сказала Лида и потянулась к телефону.
Я повернулась к ней.
– Лида, я запишусь сама. В регистратуре. На выходе.
– Мам, я быстрее через приложение. Ты же видела, какая очередь в регистратуру.
– Ничего. Я не тороплюсь.
Она посмотрела на меня с тем же выражением, что и всегда в такие моменты: ‘ну зачем ты усложняешь’. Но телефон убрала.
Я поднялась. Специалист уже писал что-то в следующей карте. Он поднял глаза, коротко кивнул.
– Всего доброго.
– До свидания, доктор, – сказала я.
И вышла.
В коридоре Лида догнала меня у окна.
– Мам, что это было? Ты зачем в регистратуру сама? Я бы записала за минуту.
– Потому что я могу сама записаться. Я не нуждаюсь в постоянной помощи.
– Я знаю, что ты не нуждаешься. Но зачем делать лишнюю работу? Очередь же.
Я остановилась.
– Лида, ты заметила, что специалист в начале приёма вообще со мной не разговаривал? Он спрашивал тебя. Про моё самочувствие. Про мой приём препаратов.
– Ну, это… он просто привык, наверное. Родственники часто рассказывают за пациентов. Особенно старшего возраста.
– Я не ‘возрастной пациент’. Я – пациент. Я в сознании, я помню свои назначения, я могу описать свои жалобы. Я работала тридцать четыре года. Я вела бухгалтерию в строительной компании. Я до сих пор считаю в уме быстрее, чем ты на калькуляторе.
– Я знаю, мам.
– Тогда почему ты отвечаешь за меня?
Лида вздохнула.
– Потому что я волнуюсь. Ты не всё рассказываешь. В прошлый раз ты забыла сказать врачу про головокружение, и я потом узнала случайно.
– Я не забыла. Я не считала это важным. Это было два раза за неделю.
– А я считаю важным.
Мы стояли у окна. Внизу, во дворе поликлиники, женщина выгуливала собаку – маленькую, лохматую. Собака тянула поводок в сторону клумбы.
– Я понимаю, что ты волнуешься, – сказала я тише. – Но есть разница между ‘волноваться’ и ‘решать за меня’. Я ещё в состоянии отвечать за своё здоровье. Я не стала ребёнком.
Лида молчала. Она стояла, прикусив губу, и смотрела в окно.
– Мне шестьдесят четыре, – продолжала я. – У меня есть голова на плечах. Я могу говорить сама. Но когда ты отвечаешь вместо меня, специалист перестаёт меня видеть. Он видит тебя. А меня – как приложение к тебе. Как вещь. Понимаешь?
– Понимаю, – сказала она тихо.
– Вот и хорошо.
Я пошла к регистратуре. Очередь была – три человека. Я встала, достала паспорт. Лида осталась у окна. Через минуту подошла.
– Давай я просто постою рядом.
– Стой. Это можно.
Она стояла и молчала. Когда подошла моя очередь, я протянула паспорт и попросила записать меня к Рожкову через две недели. Девушка за стеклом застучала по клавиатуре.
– Рожков? Пятнадцатое, девять утра. Подойдёт?
– Подойдёт.
– За час до приёма не завтракайте, если будут процедуры.
– Я помню.
Она протянула талончик. Я взяла, убрала в сумку. Лида смотрела на меня.
– Записалась? – спросила она.
– Записалась.
– Я в это время не смогу с тобой пойти. У меня планёрка в девять.
– А мне и не нужно, чтобы ты шла.
Она промолчала.
Мы вышли на улицу. День был пасмурный, но без дождя. Пахло мокрым асфальтом и осенними листьями.
– Давай я тебя до дома довезу, – сказала Лида. – Заодно зайдём, чай попьём.
– Давай.
Мы сели в её машину. Лида завела двигатель, включила печку. Машина служила давно, обогрев шумел, как пылесос. Я пристегнулась и смотрела, как дворники смахивают с лобового стекла первые капли дождя.
– Мам, – сказала Лида, не поворачиваясь. – Я не хотела тебя обидеть. Правда.
– Я знаю.
– Просто я привыкла. Когда папа себя плохо чувствовал, я всё время говорила с врачами. Он не мог. А потом… ну, привычка осталась.
– Папы нет с нами уже три года, Лида.
– Я знаю.
Она выехала со стоянки, влилась в поток. Дождь усилился. Дворники заходили быстрее.
– Ты должна понять одну вещь, – сказала я. – Я не папа. У меня нет таких трудностей. Я могу ходить, говорить, помнить. Я не требую, чтобы ты отошла в сторону и не помогала. Помогай. Но дай мне говорить самой. Это моя жизнь. Моё здоровье. Мои разговоры со специалистом.
– Я поняла.
– Хорошо.
Она свернула в мой двор, припарковалась у третьего подъезда. Дождь уже лил вовсю. Мы сидели в машине, ждали, пока стихнет.
– Мам, а что ты хотела сказать специалисту? Ну, про головокружение.
– Я хотела спросить, может ли это быть от смены препарата. Мне в аптеке в прошлый раз выдали то же средство, но другого производителя. Я читала, что иногда замена влияет.
– А почему ты не спросила?
– Потому что ты ответила за меня раньше, чем я открыла рот.
Лида вздохнула.
– Извини.
– Ничего. В следующий раз спрошу. Через две недели.
Дождь стал тише. Мы вышли из машины и быстро дошли до подъезда. В квартире я сняла обувь, Лида разулась следом. Я поставила чайник, достала две кружки, заварку в пакетиках, сахар. Лида сидела за столом и смотрела на меня.
– У тебя тут чисто, – сказала она.
– Я убираюсь по вторникам и пятницам. Сегодня вторник.
– А я убираюсь когда придётся. В выходные в основном.
– У тебя работа. У меня времени больше.
Чайник закипел и отключился. Я залила кипяток в кружки, опустила пакетики с заваркой.
– Печенье будешь? – спросила я.
– Буду. Давай то, с отрубями. Которое ты всегда покупаешь.
Я достала пачку, выложила печенье на тарелку. Лида взяла одно, откусила.
– Мам, а ты правда не обижаешься? На меня?
Я села напротив, взяла кружку.
– Я не обижаюсь. Я хочу, чтобы ты слышала меня. Не просто слушала, а слышала.
– Я стараюсь.
– Этого достаточно.
Мы пили чай. Дождь за окном стих. Лида рассказывала про работу, про внука, про то, что в школе задали проект по окружающему миру, и она не знает, как помочь. Я слушала, кивала, задавала вопросы. Обычный разговор. Но что-то изменилось. Лида стала делать паузы – раньше она тараторила, не давая вставить слово. Теперь ждала, что я скажу.
Когда она ушла, я помыла кружки, вытерла стол и села к окну. В квартире было тихо. В доме напротив зажглись окна. Я взяла телефон, открыла приложение – проверила счёт. Потом зашла в заметки и записала: ‘Показатели утро 135/82, вечер 160/95. Голова тяжёлая к вечеру. Препарат другой производитель. Спросить у Рожкова 15-го. Запись 9:00’.
Я сохранила заметку и убрала телефон. Потом подумала и добавила ещё одну строчку: ‘Лида извинилась. Это важно’.
Вечером я измерила показатели. Сто пятьдесят на девяносто. Я записала в блокнот, выпила таблетку и легла спать.
Через две недели я пришла в поликлинику одна. Без четверти девять. В коридоре было пусто, только у двери кабинета сидел тот самый мужчина с тростью, которого я видела в прошлый раз. Он был один. Дочь не пришла. Мы встретились взглядами, и он улыбнулся.
– Сегодня сам? – спросила я.
– Сам. Дочь на работе. Да я и не звал её, если честно.
– Я тоже сама.
Он кивнул.
– Думал, не справлюсь. А ничего, пришёл, в регистратуре сам записался. Пришлось постоять, правда. Очередь.
– Я в тот раз тоже сама записывалась.
– Правильно. Пока можем – надо самим.
Дверь открылась, вышел Рожков. Увидел меня, остановился.
– Вы одна сегодня?
– Одна.
– Проходите.
Я села на стул, достала дневник наблюдений. Специалист взял его, просмотрел.
– Вечерние цифры высокие, – сказал он. – Как себя чувствовали?
– Голова тяжёлая к вечеру. Особенно во вторник и в четверг. Я с внуком уроки делаю – может, это влияет.
– Может. Плюс препарат, который я добавил, действует не сразу. Нужно накопление. Но динамика есть – утренние цифры стали ниже. Будем продолжать?
– Будем.
– Я хочу спросить, – сказала я. – Мне в аптеке в прошлый раз выдали средство другого производителя. Может, это влиять?
Специалист поднял брови.
– Вообще, может. Хотя действующее вещество одно и то же. Принесите упаковку в следующий раз, я посмотрю. Или сфотографируйте на телефон – мне достаточно.
– Хорошо.
Он выписал рецепт, внёс записи в карту. Потом откинулся на стуле и вдруг сказал:
– Вы знаете, я хотел извиниться. За прошлый приём.
Я удивилась.
– За что?
– Я разговаривал с вашей дочерью, а не с вами. Это неправильно. Я не должен был этого делать.
– Спасибо, что сказали.
– Ко мне приходит много возрастных пациентов. Часто с родственниками. И родственники действительно рассказывают больше – пациенты стесняются, забывают или не придают значения симптомам. Я привык. Но это плохая привычка. Вы были правы – я должен был разговаривать с вами.
Я помолчала.
– Я не обиделась. Но мне было неприятно. Прямо как мебель в кабинете.
– Понимаю. Больше такого не повторится. Я буду внимательнее.
Он проводил меня до двери. В коридоре всё так же сидел мужчина с тростью. Он поднялся, кивнул мне и вошёл в кабинет. Я услышала, как Рожков сказал ему:
– Здравствуйте. Проходите. Что вас беспокоит?
И вопрос был адресован пациенту. Не дочери, не внуку, не сопровождающему. Ему самому.
Я вышла из поликлиники. На улице светило солнце, снега ещё не было, но пахло зимой. Я постояла на крыльце, вдохнула холодный воздух и пошла к остановке.
Дома я сняла обувь, включила чайник, села за стол и открыла дневник наблюдений. Рядом с сегодняшней записью приписала: ‘Специалист извинился. Это важно’. Потом закрыла блокнот, налила чай и села пить.
Мне шестьдесят четыре. Я пока могу говорить за себя. Пока могу – буду.
«Интересно, а кто теперь нас будет содержать, мы уже привыкли к сытой жизни», — недовольно причитала мама