Галина Петровна протянула кольцо на раскрытой ладони и сказала три слова, которые перевернули всё. Прошёл год, прежде чем Рита поняла, что свекровь имела в виду совсем не то, что казалось.
Кольцо лежало на столе между солонкой и хлебницей. Тонкое, с маленьким камушком, который Костя выбирал полтора часа в ювелирном на Тверской. Рита помнила, как он тогда вспотел от волнения, как вытирал лоб рукавом куртки и всё спрашивал продавщицу: «А это точно её размер? Точно?»
Галина Петровна сидела напротив, сложив руки на коленях. Пальцы у неё были длинные, сухие, с выступающими костяшками. На безымянном левом ничего не было уже девять лет, с тех пор как Виктор Сергеевич умер от инфаркта прямо на даче, не дотянув до приезда скорой.
— Возьми, — сказала она и подвинула кольцо к Рите кончиками пальцев. — Ты не пара ему.
Рита не шевельнулась. За окном проехала машина, и свет фар скользнул по потолку, как маятник.
— Галина Петровна, я не понимаю.
— Понимаешь. Просто не хочешь.
Чайник на плите тихо посвистывал. Рита уставилась на кольцо, на этот крошечный камушек, который при определённом свете казался голубым, а при другом совсем бесцветным. Она носила его восемь месяцев. Палец привык, и теперь без кольца на нём останется белая полоска, которую она будет рассматривать каждый вечер.
— Костя знает?
— Костя, — Галина Петровна произнесла имя сына так, будто пробовала его на вкус и находила горьким, — Костя не знает ничего. Ни про себя, ни про тебя. Ни про жизнь вообще.
Она встала, подошла к плите, сняла чайник. Движения точные, ни одного лишнего. Рита заметила, что свекровь надела хорошую блузку, не домашнюю. Кремовый шёлк с перламутровыми пуговицами. Как на переговоры пришла.
Они познакомились в апреле, в очереди на почте. Костя стоял перед ней и пытался заклеить бандероль скотчем, который рвался и прилипал к пальцам. Рита молча достала из сумки свой, канцелярский, с резаком.
— Спасибо, — сказал он и улыбнулся так, что у неё дёрнулось что-то под рёбрами.
Ему было тридцать четыре. Рост метр восемьдесят два, широкие плечи, но руки почему-то тонкие, как у подростка. Тёмные волосы, чуть вьющиеся на висках, и привычка тереть переносицу, когда нервничал. Он нервничал часто.
Рите было тридцать два. Невысокая, метр шестьдесят три, с короткой стрижкой, которую она сделала после того, как уволилась из бухгалтерии строительной фирмы и перешла на фриланс. Стрижка была как манифест: всё, хватит, теперь по-моему.
Первое свидание провели в кафе на Чистых прудах. Он заказал борщ и ел его так сосредоточенно, что Рита подумала: вот человек, который умеет быть в моменте. Потом поняла, что он просто очень голодный, потому что забыл пообедать. Костя всегда что-нибудь забывал. Ключи, кошелёк, дни рождения, обещания.
Но тогда, в апреле, это казалось обаятельным.
— Я музыкант, — сказал он, отодвигая тарелку. — Ну, типа. Играю на гитаре, пишу песни. Пока не зарабатываю на этом, но скоро.
Слово «скоро» он произносил с таким убеждением, что хотелось верить. Рита и верила. Два месяца, потом четыре, потом полгода. «Скоро» растягивалось, как тот скотч на почте.
Галина Петровна жила в двушке на Бауманской. Квартира пахла лавандовым мылом и чем-то сладковатым, то ли ванилью, то ли печеньем, которое она всегда держала в жестяной коробке на холодильнике. Обои в прихожей старые, с мелкими ромбами, но идеально чистые. Ни пылинки на плинтусах.
Первый раз Рита пришла сюда через три месяца знакомства с Костей. Он открыл дверь своим ключом и крикнул с порога:
— Мам, мы пришли!
Никто не ответил. Из кухни тянуло жареной рыбой. Галина Петровна стояла у плиты, спиной к ним, в фартуке поверх домашнего платья, и переворачивала караси на сковороде. Рита увидела её затылок: коротко стриженные седые волосы, прямая спина, узкие плечи. Что-то в этой спине было такое, что Рита сразу поняла: с этой женщиной не получится просто.
— Здравствуйте, — сказала Рита.
Галина Петровна обернулась. Глаза серые, внимательные. Лицо без улыбки, но и без враждебности. Она посмотрела на Риту так, как смотрят на мебель в магазине, прикидывая, впишется или нет.
— Проходите, — сказала она. — Руки мойте в ванной, полотенце зелёное.
За ужином говорил в основном Костя. Рассказывал про репетиции, про новую песню, про знакомого продюсера, который «вот-вот» свяжется. Галина Петровна резала хлеб тонкими ломтиками и молча подкладывала рыбу в Ритину тарелку.
— Вкусно, — сказала Рита.
— Карась. Ничего сложного.
Вот и весь разговор. Потом Рита мыла посуду, хотя свекровь не просила. Просто встала и начала. Галина Петровна смотрела на это из дверного проёма, скрестив руки, и ничего не сказала. Но Рита почувствовала, что это правильный жест. Что её оценивают. И что пока она проходит.
Костя сделал предложение в ноябре, через семь месяцев. Достал кольцо из кармана джинсов, как достают мелочь для кофейного автомата.
— Риточка, давай поженимся?
Они сидели на лавке возле его дома. Было холодно, и Рита куталась в шарф, который связала себе сама, криво и толсто, но тёплый.
— Давай, — ответила она.
И он надел кольцо. Камушек блеснул под фонарём, и она подумала: вот оно, то, чего я ждала. Не кольца. Не предложения. А ощущения, что кто-то выбрал именно тебя. Осознанно, трезво, навсегда.
Но «трезво» и «осознанно» были не совсем про Костю.
Он забыл сказать матери. Просто забыл. Рита узнала об этом через неделю, когда позвонила Галине Петровне поздравить с каким-то церковным праздником, а та спросила:
— С чем поздравляете?
— С праздником. И ещё, Галина Петровна, мы с Костей решили пожениться.
Тишина в трубке длилась четыре секунды. Рита их посчитала.
— Решили, — повторила свекровь. Не вопрос, не утверждение. Просто слово, повисшее между ними.
Свадьбу назначили на март. Маленькую, без ресторана. ЗАГС, потом ужин дома, у Галины Петровны, потому что у Риты съёмная однушка на окраине, а у Кости не было ничего своего. Он жил то у друзей, то у матери, то у Риты. Вещи его помещались в два рюкзака и гитарный чехол.
Рита не думала об этом как о проблеме. Она зарабатывала на фрилансе достаточно. Не роскошно, но на двоих хватало: аренда, еда, иногда кино. Костя подрабатывал: играл в ресторане по пятницам и субботам, давал уроки гитары подростку из соседнего дома. Деньги приносил нерегулярно и тратил странно. То купит себе педаль для гитары за двенадцать тысяч, то забудет оплатить свою долю за продукты.
— Я верну, Риточка. На следующей неделе точно.
На следующей неделе он покупал струны. Или книгу по звукозаписи. Или ужинал с «нужным человеком» в баре, где один коктейль стоил как их ужин на троих.
Рита молчала. Не потому что не замечала. Замечала. Но каждый раз, когда хотела сказать, он садился рядом, клал голову ей на плечо и начинал тихо напевать. Что-то своё, без слов, просто мелодию. И она таяла. Физически ощущала, как злость уходит из тела, как размягчаются плечи, как разжимаются пальцы.
Галина Петровна видела всё. Она приходила к ним в однушку раз в две недели, приносила банку борща или котлеты в контейнере. Оглядывала комнату быстрым взглядом. Рита знала, что свекровь замечает: Костины кроссовки посреди коридора, немытую сковороду на плите, стопку нот на единственном стуле.
Она ничего не говорила. Только однажды, уже в прихожей, натягивая сапоги:
— Рита, борщ разогревай на маленьком огне, не в микроволновке. Вкус теряется.
— Хорошо, Галина Петровна.
— И ещё.
Пауза. Рита ждала.
— Ничего. Потом.
Это «потом» повисло между ними как занавеска, которую обе видят, но ни одна не решается отдёрнуть.
В январе, за два месяца до свадьбы, случилось то, из-за чего Рита потом не спала три ночи.
Костя пришёл домой в полвторого ночи. Она не спала, сидела с ноутбуком, доделывала отчёт для клиента. Он вошёл тихо, снял ботинки, прошёл на кухню. Она слышала, как он открывает холодильник, как наливает воду.
Потом его телефон зазвонил. Он схватил его быстро, слишком быстро, и вышел в ванную. Закрыл дверь.
Рита сидела и слушала. Не слова, до неё долетали только интонации. Он говорил мягко, тихо, с длинными паузами, в которые, видимо, слушал. И смеялся. Коротко, чуть хрипло. Она знала этот смех.
Когда он вышел, она не спросила. Он лёг рядом, повернулся спиной и через минуту заснул. А она лежала и считала трещины на потолке. Их было семнадцать. Она считала дважды, чтобы убедиться.
Утром он целовал её в макушку и спрашивал, есть ли молоко для кофе. Как будто ничего не было. Может, ничего и не было. Может, звонил друг, мать, кто-нибудь из музыкантов. Но Рита уже не могла перестать думать. Мысль сидела внутри, как заноза под ногтем: не видно, но при каждом движении чувствуешь.
Она не стала проверять его телефон. Не из доверия. Из страха. Потому что проверить, значит узнать. А узнать, значит действовать. А действовать она была не готова.
И вот Галина Петровна сидит на Ритиной кухне в кремовой блузке и пьёт чай из чашки с отколотым краем.
— Почему вы так решили? — спросила Рита.
— Я не решила. Я знаю.
Она говорила без злости, без снисходительности. Голос ровный, как линейка. Рита вспомнила, что Галина Петровна тридцать лет проработала инженером на заводе. Чертежи, допуски, точность до сотых долей миллиметра. Она и к жизни относилась так же: прямые углы, чистые линии, никакого люфта.
— Ты хорошая девочка, Рита. Умная, работящая. А он тебя утопит.
Слово «утопит» упало в тишину и осталось лежать, как монета на дне стакана.
— Он мой сын. Я его люблю. Но я не слепая. Он и отца так мучил. Виктор всё ему прощал, а Костя брал и брал, пока брать было нечего. И когда Виктор умер, у него на счету было семнадцать тысяч рублей. Семнадцать. За всю жизнь.
Рита смотрела на кольцо. Камушек ловил свет от лампы и казался мутным, как глаз, который давно не плакал.
— Вы хотите, чтобы я его бросила?
— Я хочу, чтобы ты подумала. Не чувствовала. Подумала. Это разные вещи.
Галина Петровна допила чай, поставила чашку на блюдце точно в центр.
— Кольцо оставь себе. Или верни ему. Мне всё равно. Я сказала то, что должна была сказать.
Она ушла. В прихожей задержалась на секунду, и Рита подумала, что она сейчас обернётся и добавит что-то мягкое, примирительное. Но Галина Петровна просто застегнула пальто и закрыла дверь. Тихо, без хлопка.
Рита осталась одна с кольцом и пустой чашкой.
Она не сказала Косте. Три дня ходила с этим внутри, как с камнем в кармане зимней куртки. Тяжело, неудобно, но вытащить, значит признать, что он там.
На четвёртый день Костя пришёл с репетиции, сел на кухне, открыл пиво и сказал:
— Риточка, мне нужно двадцать тысяч. Серёга нашёл студию, можно записать демо. Это шанс.
— У меня нет двадцати тысяч.
— Ну, может, с карты? Я верну через месяц, Иванов обещал заплатить за уроки вперёд.
Она стояла у раковины и мыла яблоко. Вода текла по пальцам, и кольцо блестело мокрым.
— Костя, Иванов не заплатит вперёд. Он и за прошлый месяц не заплатил.
— Заплатит. Я договорюсь.
— Как ты договоришься? Ты три раза пропустил занятия. Он мне сам звонил и спрашивал, что происходит.
Костя поставил пиво на стол. Бутылка звякнула о столешницу.
— Ты что, с ним общаешься за моей спиной?
— Он позвонил мне, потому что ты не берёшь трубку.
— Рита, это мои дела. Мои.
— Двадцать тысяч с моей карты, это тоже твои дела?
Он посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то детское, обиженное. Нижняя губа чуть дрогнула. Она знала этот взгляд. Он всегда так смотрел, когда заканчивались аргументы. И обычно после этого взгляда она сдавалась.
Но сейчас перед глазами стояло лицо Галины Петровны. И слово «утопит».
— Нет, — сказала Рита. — Денег не дам.
Он встал, забрал пиво и ушёл в комнату. Через стену было слышно, как он тренькает на гитаре. Не мелодию. Просто перебирает струны, одну за другой, медленно и бессмысленно.
Рита закрыла кран. Яблоко осталось в раковине, нетронутое.
Свадьбу они не отменили. Рита убеждала себя, что всё нормально, что пара ссор из-за денег, это ещё не приговор. Что Галина Петровна, при всей её прямоте, не может знать лучше. Что мать всегда считает сына ребёнком, даже когда ему тридцать четыре.
В марте они расписались. Без платья, без колец на подушечке, без марша Мендельсона. Рита надела светлое пальто и синий шарф, Костя нашёл где-то пиджак, который был ему чуть велик в плечах. Галина Петровна пришла в той самой кремовой блузке. Стояла в стороне и держала букет из трёх белых гвоздик.
После ЗАГСа поехали к ней. Стол был накрыт: салаты, пироги, холодец. Рита помогала раскладывать, и в какой-то момент их руки столкнулись над блюдом с селёдкой под шубой. Галина Петровна посмотрела ей в глаза. Ничего не сказала. Просто посмотрела. И Рита прочитала в этом взгляде: «Я предупреждала. Но раз ты выбрала, я буду рядом.»
А может, придумала себе это. Может, взгляд означал просто: «Подвинь селёдку левее.»
Костя пил вино и рассказывал другу Лёше про новый проект. Лёша кивал, жевал пирог и время от времени смотрел на часы.
Лето прошло быстро. Костя записал демо, потратив не двадцать тысяч, а тридцать пять. Рита узнала об этом, когда пришло смс от банка: овердрафт. Он взял её карту из сумки, пока она спала. Не украл, нет. Просто взял, потому что свою заблокировал за неуплату.
Она сидела на кровати и смотрела на экран телефона. Цифры расплывались, и она не сразу поняла, что это от слёз. Нет, не слёз. Глаза просто устали. Она потёрла их костяшками пальцев и набрала его номер.
— Костя, ты снял деньги с моей карты?
— Да, Риточка, я хотел сказать, но ты спала. Это для демо, я же говорил. Серёга…
— Тридцать пять тысяч.
— Ну, там студия подороже вышла. Но зато качество.
— У нас аренда через неделю.
— Я найду. Не переживай.
Он не нашёл. Аренду заплатила Рита, заняв у сестры. Сестра, Полина, старше на четыре года, перевела деньги молча, но потом прислала сообщение: «Ты уверена?»
Рита не ответила.
Осенью Костя начал пропадать. Не исчезать, нет. Просто его становилось всё меньше. Утром уходил «на репетицию», возвращался к ночи. Пах чужими сигаретами и пивом. Глаза пустые, весёлые. Как витрина магазина, который давно закрылся, но забыли выключить свет.
Рита работала по четырнадцать часов. Два постоянных клиента, три разовых проекта. Деньги уходили на аренду, еду, коммунальные. И на Костины долги, которые всплывали, как пузыри в болоте: один за другим, мелкие, но бесконечные.
Она похудела на пять килограммов. Скулы проступили резче, и коллега на созвоне спросила:
— Рит, ты болеешь?
— Нет. Просто устала.
Но усталость, это когда поспишь и станет легче. А тут спи не спи. Всё одно.
Галина Петровна звонила раз в неделю. Говорила коротко: как дела, ешь нормально, давление мерь. Про Костю не спрашивала. Ни разу за все эти месяцы не сказала «я же говорила». Ни разу. И от этого было тяжелее, чем если бы сказала.
В ноябре Рита нашла переписку. Не искала. Костя оставил планшет на кухне, и пока она готовила, экран включился от уведомления. Имя: Алёна. Сердечко. И текст: «Скучаю, приезжай сегодня».
Рита поставила планшет экраном вниз. Доварила суп. Посолила дважды, потому что руки не чувствовали, сколько сыпят. Потом села за стол и положила ладони на столешницу. Пальцы были ледяные, хотя на кухне работал обогреватель.
Она просидела так двадцать минут. Не думала. Точнее, мысли были, но они шли мимо, как поезда на станции, где ты не выходишь.
Когда Костя пришёл, она спросила:
— Кто такая Алёна?
Он побледнел. Потом покраснел. Потом сел на стул и начал тереть переносицу так сильно, что кожа побелела под пальцами.
— Это ничего не значит.
— Костя.
— Правда, Рита. Мы просто друзья. Она музыкант, мы вместе работаем над…
— Сердечко и «приезжай сегодня», это работа?
Он замолчал. Посмотрел на свои руки. Потом на неё. Тот самый взгляд: детский, виноватый, с дрожащей губой.
— Рита, я дурак. Я знаю, что дурак. Но я люблю тебя. Алёна, это ерунда, это от скуки, от… Я не знаю. Я запутался.
— Запутался.
— Да.
Она встала, подошла к плите, выключила огонь под супом. Потом повернулась к нему.
— Ты запутался. А я нет. Собирай вещи.
Он не поверил. Смотрел на неё, как на человека, заговорившего на чужом языке.
— Рита, подожди…
— Нет.
Она сказала это так тихо, что он переспросил. И она повторила. Ещё тише. Но он услышал.
Он ушёл. Собрал два рюкзака и гитарный чехол, как когда-то пришёл. Стоял в прихожей и завязывал шнурки на кроссовках, и Рита думала: почему я замечаю его шнурки. Почему в такой момент я вижу, что левый короче правого.
— Я позвоню, — сказал он.
— Не надо.
Дверь закрылась. Щеколда щёлкнула сухо, по-деловому. Рита прислонилась к стене в прихожей и стояла так, пока ноги не затекли. Потом пошла на кухню, вылила суп в раковину и вымыла кастрюлю.
Кольцо она сняла ночью. Положила на тумбочку у кровати. Белая полоска на пальце была шириной в четыре миллиметра.
Зимой было пусто. Не плохо, а именно пусто. Как комната, из которой вынесли всю мебель. Стены на месте, пол на месте, а жить негде.
Рита работала. Ходила в магазин. Готовила на одну порцию. Мыла за собой одну тарелку, одну ложку, одну чашку. Раньше ей нравилось одиночество. Сейчас оно было другим. Не выбранным, а оставшимся.
Полина приезжала по субботам. Привозила торт и бутылку вина. Они сидели на кухне, и Полина говорила о своих детях, о муже, о ремонте. Рита слушала и кивала. Иногда замечала, что сестра останавливается и смотрит на неё с тем выражением, которое означало: «Поплачь, станет легче.» Но Рита не плакала. Не умела. Точнее, разучилась.
Галина Петровна не звонила. Рита и не ждала. Но почему-то каждый раз, когда телефон звонил, первая мысль была: вдруг она.
В феврале, через три месяца после расставания, Рита поехала за продуктами и по пути зашла в кофейню, где никогда раньше не была. Маленькая, на углу, с запотевшими окнами и запахом корицы. За стойкой парень лет двадцати пяти протирал стаканы и слушал джаз из колонки на подоконнике.
Она заказала латте и села у окна. Снаружи шёл мокрый снег, фонари размазывали свет по тротуару, и прохожие шли, втянув головы в плечи. Рита обхватила стакан обеими руками. Горячий картон грел пальцы.
За соседним столиком женщина лет пятидесяти читала книгу. Очки на кончике носа, чай с лимоном, тихое спокойствие. Рита смотрела на неё и думала: она выглядит так, будто ей никто не нужен. Не от злости. От полноты. Как будто ей хватает себя.
И вдруг подумала: мне тоже хватит.
Эта мысль пришла без драмы, без музыки, без внутреннего монолога. Просто появилась. Как запах корицы из-за стойки.
В марте, ровно через год после свадьбы, Рита встретила Галину Петровну. Случайно. В «Пятёрочке» у дома. Свекровь стояла у полки с крупами и читала состав на пачке гречки, вытянув руку, потому что забыла очки.
Рита подошла.
— Здравствуйте, Галина Петровна.
Она обернулась. Те же серые глаза. Чуть больше морщин у рта. Пальто расстёгнуто, под ним тёмно-синий свитер.
— Рита.
Не вопрос. Не удивление. Просто имя. Как констатация факта: ты здесь, я тебя вижу.
— Как вы?
— Нормально. Давление скачет, но терпимо. А ты?
— Тоже нормально.
Они стояли между крупами и макаронами и смотрели друг на друга. Мимо прошёл мужчина с тележкой, полной пива. Откуда-то из-за полок доносился детский плач.
— Костя живёт у Алёны, — сказала Галина Петровна. Спокойно, без интонации. Как сообщила бы прогноз погоды.
Рита кивнула. Она знала. Полина выяснила через общих знакомых.
— Деньги ей уже задолжал, — добавила свекровь. — Восемьдесят тысяч. За два месяца.
Рита посмотрела на свои руки. На безымянном пальце давно исчезла белая полоска. Как не было.
— Галина Петровна, я тогда вам не сказала. Но я часто думала про тот разговор. Про кольцо.
— Знаю.
— Откуда?
— Я бы тоже думала.
Она поставила гречку в корзину и посмотрела на Риту.
— Я не хотела тебя обидеть. Я хотела тебя спасти. Может, грубо получилось.
— Нет. Получилось правильно.
Свекровь чуть сжала губы. У другого человека это была бы улыбка. У Галины Петровны это было максимальное проявление тепла.
— Зайдёшь? Я пироги пекла. С капустой.
Рита не знала, что ответить. Это было странное приглашение. От женщины, которая год назад вернула ей кольцо и сказала «ты не пара ему». От бывшей свекрови. От человека, который оказался честнее всех, кого она знала.
— Зайду, — сказала Рита.
На кухне Галины Петровны пахло капустой и тестом. Те же обои с ромбами, та же жестяная коробка на холодильнике, тот же порядок до скрипа. Рита села на стул, на котором когда-то сидел Костя, и подумала, что за этим столом всё выглядит иначе, когда его здесь нет.
— Чай? — спросила Галина Петровна.
— Да.
Она налила из заварника, достала пироги из духовки. Горячие, с румяной коркой, тонкой, хрустящей. Рита откусила и закрыла глаза. Вкус был простой и настоящий, как этот разговор.
— Я ведь тогда не то имела в виду, — сказала Галина Петровна, садясь напротив.
Рита открыла глаза.
— Не то?
— «Ты не пара ему», это не значит, что ты хуже. Это значит, что он хуже. Тебе нужен кто-то… ровный. Надёжный. А Костя, он как вода. Принимает форму любого сосуда, но своей не имеет.
Она сказала это без жалости. С той же инженерной точностью, с которой, наверно, когда-то читала чертежи.
— Я любила Виктора. Сорок лет. Но Виктор был другой. Он был каменный, а Костя в него не пошёл. Костя пошёл в мою мать. Та тоже: шарм, обаяние и пустые карманы. Отец за неё всё тянул, пока не надорвался.
Галина Петровна отломила кусок пирога и жевала медленно, глядя в окно.
— Я не хотела, чтобы ты надорвалась, Рита.
Тишина. За окном каркала ворона. Капала вода из крана, тонко, ритмично, как метроном.
— Спасибо, — сказала Рита.
И впервые за год почувствовала, что это слово не пустое. Что оно что-то значит. Что оно тёплое, как пирог в руках, и тяжёлое, как год одиночества, который привёл её обратно сюда, на эту кухню, к этой женщине.
Она возвращалась домой пешком, хотя можно было на автобусе. Мартовский воздух пах мокрой землёй и чем-то свежим, предвесенним. Снег сошёл, тротуары были серые и мокрые, а небо, низкое и белое, как чистый лист.
В кармане лежал пирог в салфетке. Галина Петровна завернула ей с собой, молча, просто сунула в руки в прихожей.
Рита шла и думала. Не о Косте. Не об Алёне. Не о кольце, которое до сих пор лежит в шкатулке на полке, потому что выбросить рука не поднялась, а носить незачем.
Она думала о том, что «ты не пара ему» может быть не оскорблением, а спасением. Что иногда человек, который говорит тебе неприятную правду, любит тебя больше, чем тот, кто поёт мелодию у плеча.
Автобус проехал мимо, обдав её брызгами из лужи. Рита отряхнула пальто и пошла дальше. Впереди горели фонари, и тротуар блестел в их свете, как новый.
Дома она сняла пальто, поставила чайник и достала пирог из салфетки. Положила на тарелку, ту самую, с отколотым краем, из которой когда-то пила чай Галина Петровна.
Села за стол. Посмотрела в окно. Там, за стеклом, мартовский вечер делал то, что делает всегда: гасил свет дня и зажигал другой, городской, жёлтый, неровный, живой.
Рита откусила пирог и подумала, что хорошо бы позвонить Галине Петровне завтра. Просто спросить про давление. Просто услышать голос.
А потом подумала, что и про себя пора решить. Не завтра, не «скоро». Сейчас. Что она хочет, куда идёт, кем будет.
Телефон лежал на столе. Она не стала его брать. Вместо этого доела пирог, вымыла тарелку и поставила её в сушилку. Чисто, ровно, на своё место.
За окном загорелся фонарь. Один, ближний, тот, что виден прямо из кухни.
Рита выключила свет и ушла в комнату. В темноте кухня выглядела по-другому: тише, проще, честнее.
Кольцо лежало в шкатулке на полке. Она знала, что оно там. И знала, что завтра, может быть, достанет его. Не чтобы надеть. Чтобы отпустить.
— «Родственники»? Нет, это мародёры! Развод, Миша. Ты десять лет выбирал между мной и их жадностью – теперь живи с этим.