Галина двенадцать лет считала каждую тысячу. Экономила на себе, отказывала дочери в кружках, латала куртки до последнего. А потом соседка принесла конверт из банка, который почтальон перепутал ящиками.
Галина нашла тараканов в крупе в среду утром. Она стояла над банкой с пшеном, разглядывая чёрные точки на дне, и думала: вот оно, вот до чего дошло. Крупу покупала на распродаже, по акции, два пакета по цене одного. Экономия в сорок семь рублей.
Она высыпала пшено в мусорное ведро, вымыла банку и поставила её на полку. Пустую.
Костя ушёл на работу в семь, как обычно. Поцеловал дочку в макушку, сказал «давай, Лин, не опаздывай в школу» и хлопнул дверью. Галина слышала, как он спускается по лестнице. Шаги тяжёлые, медленные. Ботинки старые, подошва стёрта с внешней стороны, он всегда так ходил, чуть заваливаясь наружу.
Она убрала со стола его кружку. Кофе он не допил. Бурая плёнка на поверхности, кольцо от дна на клеёнке.
— Мам, мне нужны кроссовки, — сказала Полина, заглядывая на кухню.
— У тебя есть кроссовки.
— Там подошва отклеилась. Я скотчем замотала, но на физру не пускают.
— Я посмотрю.
Полина молча закинула рюкзак на плечо и вышла. Ей двенадцать, и она уже научилась не спорить. «Я посмотрю» на языке матери означало «нет, но я не хочу это говорить вслух».
Галина села за стол и открыла тетрадку. Не школьную. Обычная тетрадь в клетку, девяносто шесть листов, обложка уже потёрлась на сгибе. Внутри столбики цифр. Коммуналка, проезд, еда, телефон, школа, лекарства. Она вела эту тетрадь восьмой год.
В этом месяце Костя принёс тридцать восемь тысяч. Так он сказал. Положил на холодильник, как всегда. Она пересчитала, когда он ушёл в ванную. Тридцать восемь. Минус коммуналка, минус проезд, минус еда. Остаток: четыре тысячи двести. На кроссовки не хватало.
Она закрыла тетрадь и убрала в ящик комода, под стопку постельного белья.
Соседка Тамара Фёдоровна жила этажом ниже. Шестьдесят два года, рост маленький, метр пятьдесят четыре, волосы коротко стриженные, выкрашенные хной в рыжий цвет, который на свету отдавал морковным. Она носила одни и те же вязаные жилеты поверх водолазок и знала про всех жильцов подъезда больше, чем управляющая компания.
В четверг, около полудня, Тамара Фёдоровна позвонила в дверь.
— Галь, тут вам письмо. Почтальон опять напутал, засунул в мой ящик.
Она протянула конверт. Белый, плотный, с логотипом банка в верхнем углу. Адресат: Константин Дмитриевич Ларин.
Галина взяла конверт и почувствовала, как пальцы стали холодными, хотя в квартире было натоплено.
— Спасибо, Тамара Фёдоровна.
— Банковское что-то, — соседка не уходила. Стояла на пороге, поправляла жилет. — Я не вскрывала, не подумай. Но конверт-то плотный какой. Может, карту новую прислали.
— Может.
— Ну, ладно.
Она ушла. Галина закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и посмотрела на конверт. На кухне капал кран. Она его третий месяц просила Костю починить.
Конверт не был заклеен. Клапан отошёл, видимо, от влаги или от времени. Она не собиралась его открывать. Положит на тумбочку, Костя придёт, сам посмотрит.
Но клапан торчал. И бумага внутри была видна. Край листа, голубоватый, с мелким шрифтом.
Она вытащила лист.
Выписка по накопительному счёту. Дата открытия: март 2020 года. Текущий остаток: один миллион четыреста двенадцать тысяч рублей.
Галина перечитала строку. Потом ещё раз. Потом села на табуретку в прихожей, прямо на Полинину сменку.
Один миллион четыреста двенадцать тысяч.
Она держала лист обеими руками и смотрела на цифры, пока они не начали расплываться. Моргнула. Цифры вернулись. Не исчезли.
На кухне продолжал капать кран.
Март 2020 года. Она помнила этот месяц. Полине было шесть. Костя тогда сказал, что его перевели на другую должность, поменьше оклад, придётся затянуть пояса. Она кивнула. Она всегда кивала.
До этого он приносил сорок пять. После перевода стал приносить тридцать пять. Разница: десять тысяч в месяц. Она тогда пересчитала бюджет, вычеркнула из списка расходов парикмахерскую и абонемент в бассейн для Полины. Полина любила плавать. Три месяца ходила, а потом мама сказала: пока не получится, Линочка. Потом как-нибудь.
«Потом как-нибудь» растянулось на шесть лет.
Шесть лет по десять тысяч в месяц. Она взяла телефон и открыла калькулятор. Семьсот двадцать тысяч. Остальное, видимо, проценты. Или он откладывал больше. Или раньше.
Она сидела в прихожей и считала, а в голове крутилось другое: кроссовки, которые Полина заматывала скотчем. Куртка, которую она сама перелицевала в прошлом году. Зубы, которые она два года не лечила, потому что ставить пломбу за пять тысяч казалось роскошью. Зуб болел по ночам, тупо и ровно, она привыкла засыпать с этой болью, как с соседом по кровати.
А Костя в это время клал десять тысяч на счёт. Каждый месяц. Аккуратно. Без единого пропуска.
Она положила выписку обратно в конверт. Пригладила клапан. Поставила конверт на тумбочку, прислонив к зеркалу.
И пошла на кухню чистить картошку.
Картошка была мелкая, с глазками, из сетки за сто двадцать рублей. Она чистила её маленьким ножом, лезвие тонкое, ручка треснутая, обмотанная синей изолентой. Нож был ещё бабушкин. Бабушка говорила: хороший нож тот, который точишь, а не тот, который покупаешь.
Шкурки падали в раковину. Тонкие, почти прозрачные. Галина умела чистить так, чтобы не срезать лишнего. Экономия.
Она думала о Косте. Не о деньгах даже. О том, как он каждый месяц клал зарплату на холодильник и говорил: «Вот, Галь, что есть». И она брала. Считала. Растягивала. Резала купоны, караулила скидки, ходила в дальний магазин, где яйца на три рубля дешевле.
А он знал. Видел, как она сидит над тетрадкой. Видел, как Полина ходит в заклеенных кроссовках. Видел, как она ставит зимнюю куртку на третий сезон, хотя замок уже не застёгивается до конца.
Видел и молчал.
Картофелина выскользнула из рук и упала в раковину. Галина уставилась на неё, мокрую, облепленную шкурками, и вдруг поняла, что не может дышать. Не потому что плакала. Просто воздух куда-то делся. Она открыла рот, вдохнула, и стало больно где-то в районе рёбер, как будто их сжали снаружи.
Она опёрлась о край раковины и стояла так, пока не вернулось дыхание. Вода из крана текла на руки. Холодная.
Вот так выглядит обычный четверг.
Полина пришла из школы в три. Бросила рюкзак, влезла в тапочки, прошлёпала на кухню.
— Чё на обед?
— Суп.
— Опять картошка?
— Опять.
Полина села за стол. Худенькая, ключицы торчат под футболкой, волосы тёмные, Костины, собраны в хвост резинкой. Она подпёрла щёку кулаком и уставилась в тарелку.
— Мам.
— Что?
— У Вики день рождения в субботу. Можно я пойду? Нужен подарок.
— Какой?
— Ну, все скидываются по пятьсот рублей.
Галина помешивала суп. Ложка стучала о дно кастрюли. Пятьсот рублей. В её тетрадке это статья «непредвиденные расходы». Обычно она старалась, чтобы эта графа оставалась пустой.
— Хорошо, — сказала она.
Полина подняла голову.
— Правда?
— Правда.
— Спасибо, мам.
Она ела суп и болтала ногами под столом. Галина смотрела на неё и думала: миллион четыреста тысяч. На эти деньги можно было купить ей кроссовки, абонемент в бассейн, подарки на дни рождения без мучительных подсчётов. На эти деньги можно было вылечить зуб. Сходить к парикмахеру. Купить нормальную крупу, без тараканов.
Но вместо этого она двенадцать лет чистила мелкую картошку бабушкиным ножом и говорила дочери «я посмотрю».
Костя пришёл в семь. Как обычно. Ботинки у двери, куртку на крючок, руки вымыл, сел за стол.
— Устал, — сказал он.
Он всегда так начинал вечер. Устал. Как пароль.
Галина поставила перед ним тарелку. Суп, хлеб, два ломтя. Он ел молча, сосредоточенно. Ложку держал правой рукой, левой придерживал хлеб. Привычка.
— Как день? — спросила она.
— Нормально. Заказов много. Витёк опять напортачил с накладными.
Он говорил о работе, и Галина слушала, как слушала тысячу вечеров до этого. Витёк, накладные, начальник, пробки. Набор слов, который не менялся годами. Она кивала в нужных местах.
Конверт стоял на тумбочке в прихожей. Костя прошёл мимо, когда снимал ботинки. Не заметил. Или заметил, но не подал виду.
Она ждала, что он скажет что-нибудь сам. Увидит логотип банка, возьмёт конверт, повертит в руках. Спросит: откуда? Или не спросит, а просто уберёт, сунет в карман, вынесет с собой утром.
Он доел суп, вытер рот салфеткой и ушёл в комнату.
Конверт остался стоять.
Вечером Галина гладила бельё. Утюг старый, тяжёлый, с перегоревшим индикатором. Она определяла температуру на ощупь: поднесёшь ладонь, почувствуешь жар, значит, можно гладить. Полтора сантиметра до подошвы. Ближе нельзя.
Полина делала уроки в комнате. Костя лежал на диване, смотрел что-то в телефоне. Экран отсвечивал голубым на его лице. Ему сорок один, но в этом свете казалось больше: морщины у глаз глубже, подбородок тяжелее.
— Кость, — сказала она, не отрываясь от простыни.
— М?
— Там конверт на тумбочке. Из банка.
Тишина. Секунда, две. Она слышала, как он сглотнул.
— Какой конверт?
— Белый. Тебе пришёл. Тамара Фёдоровна принесла, почтальон перепутал ящики.
Он встал с дивана. Она слышала шаги. Босые ноги по линолеуму: шлёп, шлёп, шлёп. Потом шуршание. Он взял конверт.
Она гладила. Утюг двигался по ткани ровными полосами. Пар поднимался и таял.
Костя вернулся в комнату. Сел на диван. Конверт в руках.
— Ты читала? — спросил он.
Галина поставила утюг на подставку. Посмотрела на него. Он сидел с прямой спиной, чего обычно не делал, и держал конверт двумя руками, как повестку.
— Там клапан отошёл, — сказала она. — Я не специально.
— Понятно.
— Понятно?
Он молчал. Она тоже.
Утюг шипел на подставке. Где-то за стеной соседи включили телевизор, и голоса ведущих звучали как бубнёж, неразборчивый и бесконечный.
— Я хотел рассказать, — сказал Костя.
— Когда?
— Не знаю. Когда-нибудь.
— Шесть лет, Кость.
Он положил конверт на колено. Разгладил ладонью.
— Это на чёрный день.
— У нас каждый день чёрный. Ты не заметил?
Он поднял на неё глаза. Серые, с жёлтыми крапинами вокруг зрачка. Она знала эти глаза двадцать лет. Она могла нарисовать их с закрытыми глазами.
— Галь, я работаю по двенадцать часов.
— Я знаю, сколько ты работаешь.
— Я откладывал, чтобы у нас была подушка. Чтобы если что-то случится…
— Что-то уже случилось, Кость. У Полины кроссовки на скотче. У меня зуб два года ноет. Я крупу с тараканами выбросила позавчера, потому что покупаю самое дешёвое.
Он молчал.
— Ты знал об этом. Ты видел.
Он кивнул. Медленно, один раз.
— Я думал, я правильно делаю.
— Для кого?
Он не ответил. Галина взяла утюг и продолжила гладить. Простыня была уже сухая, и утюг оставлял на ней лёгкий блеск, как на бумаге.
Они молчали. За стеной ведущий рассказывал что-то про погоду на выходные.
Ночью она лежала и смотрела в потолок. Костя спал рядом, повернувшись на бок, спиной к ней. Дышал ровно, глубоко. Она слышала каждый вдох.
Миллион четыреста двенадцать тысяч. Она мысленно разложила их по годам. По месяцам. По кроссовкам, которые не были куплены. По абонементам в бассейн, по зубным пломбам, по новым курткам. По крупе без тараканов.
Она не злилась. Это было странно. Она ждала злости, как ждут автобус: стоишь на остановке, знаешь, что должен прийти, а его нет. Вместо злости было что-то другое. Плотное, тяжёлое. Оно лежало на груди и мешало повернуться на бок.
Она встала и пошла на кухню. Налила воды из-под крана. Выпила стоя, мелкими глотками. За окном двор, качели стоят неподвижно, фонарь горит одним жёлтым пятном.
Она открыла ящик комода и достала тетрадь. Положила на стол, раскрыла на последней заполненной странице. Столбики цифр. Её почерк, мелкий, ровный, с наклоном вправо.
Восемь лет. Каждый рубль. Каждая строка.
Она перелистнула назад. Вот октябрь 2022-го: «Полине зимняя обувь, б/у, авито, 1200». Вот февраль 2023-го: «зуб, откл., нет денег». Вот июнь 2024-го: «кроссовки П., отложить на сент.». В сентябре кроссовки так и не появились.
А на счету Кости в это время лежали сотни тысяч. И копились.
Она закрыла тетрадь. Положила обратно.
Утром она приготовила завтрак как обычно. Яичница, два яйца, хлеб. Костя ел стоя, торопился.
— Я вечером поговорим, ладно? — сказал он, не глядя на неё.
— Ладно.
Он ушёл. Дверь хлопнула. Шаги по лестнице.
Полина забежала на кухню, схватила кусок хлеба.
— Мам, я побежала!
— Стой.
Полина остановилась в дверях. Рюкзак на одном плече, кроссовки со скотчем на ногах.
— После школы пойдём в торговый центр.
— Зачем?
— Кроссовки купим.
Полина моргнула. Два раза. Потом улыбнулась, быстро, как будто боялась, что мать передумает.
— Правда?
— Иди уже, опоздаешь.
Дверь закрылась. Галина стояла на кухне и слушала, как дочь бежит вниз по лестнице: быстрые, лёгкие шаги. Совсем не похожие на Костины.
Она позвонила сестре в одиннадцать. Жанна жила в другом городе, работала бухгалтером в строительной фирме, и голос у неё всегда звучал так, будто она одновременно разговаривает по телефону и проверяет накладные.
— Галь, что случилось?
— Ничего. Поговорить хочу.
— У тебя голос такой.
— Какой?
— Такой. Я тебя тридцать восемь лет знаю.
Галина помолчала. Потом рассказала. Про конверт, про счёт, про миллион четыреста. Про кроссовки на скотче и про зуб, который болит по ночам.
Жанна молчала долго. Галина слышала в трубке щёлканье клавиатуры.
— Погоди, — сказала Жанна. — Шесть лет он откладывал, а тебе говорил, что зарплату урезали?
— Да.
— И ты шесть лет жила на тридцать пять тысяч с ребёнком?
— Тридцать восемь последний год. Поднял немного.
— Галь.
— Что?
— Ты понимаешь, что это не «чёрный день»? Это обман.
Галина сжала телефон. Чехол захрустел.
— Он не так это видит.
— А как он это видит?
— Он думает, что заботится о семье. На будущее.
— Будущее, Галь, уже прошло. Полина выросла в дырявых кроссовках. Ты два года ходишь с больным зубом.
Галина молчала.
— Ты что собираешься делать? — спросила Жанна.
— Не знаю.
— Вот это меня и пугает.
Она пошла к Тамаре Фёдоровне. Не за советом. За чаем. Иногда нужен просто чужой стол и чужая кружка в руках.
Тамара Фёдоровна открыла без вопросов. У неё на кухне пахло корицей и чем-то кислым, может, капустой. На подоконнике стояли горшки с фиалками, все в цвету, розовые и лиловые.
— Садись, — сказала она.
Галина села. Стул был с мягкой подушкой, вязаной, зелёной. Тамара Фёдоровна поставила чайник на плиту. Газ щёлкнул, пламя вспыхнуло голубым.
— Конверт? — спросила она, не оборачиваясь.
— Вы знали?
— Я не знала. Но конверт банковский, и лицо у тебя вчера было такое, что я поняла: там не реклама.
Галина обхватила кружку ладонями. Кружка была горячая, и жар шёл в ладони, потом в запястья, потом выше.
— Тамара Фёдоровна, вы сорок лет замужем были.
— Тридцать девять.
— Ваш муж… он что-нибудь от вас скрывал?
Тамара Фёдоровна села напротив. Положила ладони на стол, одну на другую. Руки маленькие, пальцы короткие, ногти подстрижены коротко. Обручальное кольцо врезалось в палец, покраснело вокруг.
— Мой Виталий, — сказала она, — скрывал, что курил на лестнице. Двадцать лет скрывал. Я находила пепел на подоконнике и делала вид, что не вижу.
— Это не то же самое.
— Не то. Но мужики, Галь, они думают, что если спрятал, значит, защитил. У них в голове так: я нёс на себе, терпел, копил, а потом приду и скажу: вот, смотри, я всё предусмотрел. И жена заплачет от счастья.
Галина отпила чай. Горячий, крепкий, с привкусом чабреца.
— Я не заплакала от счастья.
— Конечно не заплакала. Потому что ты шесть лет заклеивала кроссовки скотчем, пока он предусматривал.
Они сидели молча. Фиалки на подоконнике покачивались от сквозняка. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
— Ты его любишь? — спросила Тамара Фёдоровна.
— Не знаю. Я его знаю. Это не одно и то же.
— Это точно.
В торговый центр они с Полиной поехали после школы. Автобус, три остановки, потом пешком мимо аптеки и шаурмичной, из которой пахло жареным мясом и уксусом.
Полина шла рядом, засунув руки в карманы куртки. Куртка была ей мала, рукава чуть выше запястий, молния застёгивалась только до середины.
— Мам, а почему сегодня? — спросила она.
— Что почему?
— Кроссовки. Ты же вчера сказала «посмотрю».
— Передумала.
Полина покосилась на неё, но промолчала. В двенадцать лет уже понимаешь: если мама говорит «передумала» таким голосом, лучше не уточнять.
В магазине Полина мерила кроссовки двадцать минут. Белые, серые, с розовой полоской, с чёрной подошвой. Приседала, подпрыгивала, ходила по ковру между стеллажами.
— Вот эти, — сказала она наконец. Серые, с сеточкой по бокам.
Галина посмотрела на ценник. Три тысячи двести. Она достала телефон и перевела деньги на карту продавца. Три тысячи двести рублей. Столько же стоила половина их недельных продуктов.
Полина надела кроссовки прямо в магазине. Старые, со скотчем, засунула в пакет.
— Мягкие, — сказала она и улыбнулась. Улыбка была Костина: левый уголок рта поднимается чуть выше правого.
На обратном пути Полина шла быстрее. Подпрыгивала на бордюрах. Галина шла сзади и смотрела на её спину: узкую, подвижную, с рюкзаком, съехавшим набок.
Три тысячи двести из бюджета, который и без того трещал.
Но на счету мужа лежал миллион четыреста.
Эта мысль не уходила. Она сидела где-то за рёбрами, рядом с больным зубом, и ныла точно так же: тупо, ровно, без перерыва.
Вечером Костя пришёл с цветами. Три гвоздики в целлофане, из ларька у метро. Он протянул их Галине, не снимая ботинок.
— Вот.
— Спасибо.
Она поставила гвоздики в банку из-под огурцов. Вазы не было. Была когда-то, но Полина разбила в прошлом году, а новую покупать казалось лишним.
Они сели на кухне. Полина ушла к себе, в наушниках, дверь закрыта. Из-за двери слышался невнятный бит.
— Я думал весь день, — сказал Костя.
— И что придумал?
— Я понимаю, что ты злишься.
— Я не злюсь.
Он посмотрел на неё. Она резала помидор на доске. Нож был острый, только вчера точила. Красный сок стекал к краю доски.
— Галь, я не хотел обманывать.
— Но обманывал.
— Я хотел, чтобы было на что опереться, если что.
— Если что, Кость?
Она положила нож. Вытерла руки о полотенце. Полотенце было влажное и пахло хозяйственным мылом.
— Если я заболею. Если работу потеряю. Если с Полиной что.
— Полина два года без бассейна. Потому что «на бассейн нет денег».
— Бассейн это…
— Это что? Мелочь? Для неё не мелочь.
Костя опустил голову. Потёр переносицу большим и указательным пальцем. Жест, который он делал, когда не знал, что сказать. Она видела этот жест тысячу раз.
— Я виноват, — сказал он.
— Это я знаю.
— Чего ты хочешь, Галь?
Она села напротив. Между ними стоял стол с помидорами, хлебом и банкой с гвоздиками. Обычный ужин. Обычный вечер. Только всё другое.
— Я хочу, чтобы ты мне доверял, — сказала она.
— Я доверяю.
— Нет. Ты решаешь за нас двоих. За троих. Ты решил, что нам не нужны эти деньги сейчас. Ты решил, что потом важнее. А потом, Кость, оно не приходит. Оно уже здесь. Мы в нём живём.
Он молчал. Гвоздики в банке чуть качнулись: сквозняк из окна, которое никогда не закрывалось до конца.
— Я переведу на общую карту, — сказал он тихо.
— Не в деньгах дело.
— А в чём?
Она не ответила сразу. Помидор лежал на доске, разрезанный пополам. Семена и сок, маленькая лужица, растекающаяся к краю.
— В кроссовках, — сказала она. — В кроссовках, которые Полина заклеивала скотчем. В том, что она перестала просить. Понимаешь? Не перестала хотеть. Перестала просить. Потому что привыкла, что ответ будет «нет».
Костя прижал ладони к лицу. Пальцы были широкие, с загрубевшей кожей на подушечках. Рабочие руки.
— Я не думал так, — сказал он сквозь ладони.
— Я знаю, что ты не думал. Но оно случилось.
Полина вышла из комнаты в десять. В новых кроссовках, хотя дома ходила в тапочках.
— Мам, я попить.
Она открыла холодильник, достала молоко, налила в стакан. Увидела отца за столом. Увидела мать напротив.
— Вы чего?
— Ничего, Лин. Разговариваем.
— А. Ладно.
Она ушла. Шаги в новых кроссовках были мягкие, почти беззвучные. Дверь закрылась.
Костя убрал руки от лица.
— Завтра свожу её в стоматологию, — сказал он.
— Меня свози. У неё зубы в порядке.
Он моргнул.
— У тебя болит?
— Два года.
— Почему не сказала?
— Потому что пять тысяч на пломбу, Кость. Я посчитала и решила, что потерплю.
Он встал, прошёлся по кухне. Два шага в одну сторону, два в другую. Кухня маленькая, особо не разгуляешься. Потом остановился у окна. За окном фонарь, качели, чья-то машина с примёрзшим снегом на крыше.
— Я идиот, — сказал он.
— Нет. Ты не идиот. Ты просто решил, что знаешь лучше. И это хуже.
Они легли в двенадцать. Полина давно спала. Квартира была тихая, только холодильник гудел на кухне: ровный, низкий звук, к которому привыкаешь настолько, что замечаешь, только когда он пропадает.
Костя лежал на спине. Она знала, что он не спит, по дыханию: слишком ровное, слишком осознанное.
— Галь.
— М.
— Я записал тебя к стоматологу. На субботу.
— Когда успел?
— Пока ты Полине кроссовки покупала. Нашёл клинику рядом с домом, там по субботам принимают.
Она лежала и смотрела в темноту. Потолок чуть светлел от фонаря за окном, неровное пятно, похожее на карту неизвестной страны.
— Спасибо, — сказала она.
— Это не спасибо. Это два года, которые я проморгал.
Тишина. Холодильник гудел.
— Я хочу видеть счёт, — сказала она. — Раз в месяц. Вместе.
— Хорошо.
— И тетрадку мою посмотри. Там всё, что мы тратили. За восемь лет. Может, тогда поймёшь.
— Покажешь?
— Она в комоде. Под бельём.
Он повернулся к ней. В темноте она не видела его лица, но чувствовала дыхание: тёплое, с лёгким запахом зубной пасты.
— Галь, я исправлю.
— Не исправишь. Полина уже выросла без бассейна. Этого не вернуть.
Он не ответил. Она слышала, как он сглотнул.
— Но дальше, — сказала она, — дальше мы решаем вместе. Оба. Не ты за всех.
— Да.
— И кран почини.
Он фыркнул. Коротко, тихо. Почти смех, но не совсем.
— Завтра.
— Ты три месяца говоришь «завтра».
— Завтра правда.
Она заснула под утро. Ей снился бассейн. Полина, маленькая, шестилетняя, в оранжевых нарукавниках, стоит на бортике и боится прыгнуть. Инструктор протягивает руки. Вода голубая, чистая, пахнет хлоркой и летом. Полина прыгает. Брызги летят до самого потолка.
Галина проснулась от запаха кофе. Костя стоял на кухне. Она слышала, как он возится: стук кружки, звон ложки, шипение чайника. А ещё один звук, которого не было три месяца.
Тишина от крана. Вода больше не капала.
Она лежала и слушала эту новую тишину. Непривычную.
На тумбочке в прихожей конверта больше не было. На его месте стояла банка с гвоздиками. Одна уже чуть наклонилась, лепестки слегка подвяли. Но стояла.
Галина поднялась и пошла на кухню. Костя повернулся к ней. В руках кружка с кофе, не его, а для неё. Протянул молча.
Она взяла. Кружка была горячая. На дне кофе, крепкий. Она сделала глоток.
— Кран починил, — сказал он.
— Слышу.
Она села за стол. Тетрадь лежала раскрытая на последней странице. Его почерк, крупный, неровный, рядом с её мелким и аккуратным. Он вписал строку: «стоматолог Г., суббота, 5200».
Она провела пальцем по его буквам. Нажим сильный, ручка чуть порвала бумагу на букве «т».
Впервые за восемь лет в тетрадке появился чужой почерк.
Кофе остывал. За окном февральское утро разгоралось медленно: серое, холодное, с узкой полоской розового у самого горизонта. Полина спала. Кран молчал. Гвоздики стояли в банке из-под огурцов.
Галина пила кофе и не считала, сколько он стоил.
— Мы ведь развелись, тогда почему твоя мать у меня на даче хозяйничает? — возмущённо спросил Сергей у бывшей жены