Вера нашла переписку случайно. Искала номер сантехника в телефоне мужа. А нашла сто сорок три сообщения с сердечками и голосовыми по ночам. Через неделю она сидела у нотариуса, когда раздался звонок с незнакомого номера.
Вера нашла переписку в четверг, в половине одиннадцатого вечера. Искала номер сантехника, потому что на кухне третий день капал кран, а Глеб каждый раз обещал починить и забывал.
Она открыла его телефон. Код не менялся четыре года: день рождения дочери, шесть цифр. Контакты, поиск, «сантех». Ничего. Она перешла в мессенджер, чтобы найти старую переписку с мастером, и увидела имя «Лика». Аватарка с подсолнухом.
Сто сорок три сообщения. Она не считала специально. Мессенджер показал сам.
Глеб спал в комнате. Через стену было слышно, как он дышит: ровно, глубоко, со свистом на выдохе. Так он дышал всегда, когда засыпал на спине. Она знала этот звук четырнадцать лет.
Пальцы листали медленно. Голосовые она не включала. Читала текст. Хватило текста.
«Скучаю». «Когда?» «В субботу могу». «Ты мой свет». Смайлик, сердечко, смайлик. И фотография: Глеб в ресторане, в синей рубашке, которую Вера подарила ему на сорокалетие. Он улыбался. Не так, как дома. Шире. Моложе.
Она закрыла телефон, положила его ровно туда, где взяла, на подлокотник дивана. Встала. Подошла к раковине. Кран капал. Она считала капли, пока не сбилась.
Утром она сварила кашу. Овсяную, как всегда по пятницам. Дочь Полина сидела за столом, ковыряла ложкой и смотрела в планшет.
— Мам, у нас сегодня шесть уроков.
— Я знаю.
— Заберёшь?
— Заберу.
Глеб вышел в кухню в трусах и футболке. Потянулся, зевнул, налил себе кофе из турки. Сел напротив Веры. Она смотрела на его руки. Крупные, с тёмными волосками на запястьях, с обручальным кольцом на безымянном. Кольцо потускнело. Раньше блестело.
— Ты чего такая? — спросил он.
— Какая?
— Не знаю. Тихая.
— Я всегда тихая.
Он пожал плечами. Допил кофе. Поцеловал Полину в макушку. Ушёл одеваться. Через десять минут хлопнула входная дверь.
Вера стояла у плиты и держала турку. Кофейная гуща на дне была похожа на карту. Или на кляксу. Она вылила остатки в раковину, и тёмная жижа медленно ушла в слив. Кран капал. Она закрутила его сильнее. Не помогло.
На работе она открыла браузер и набрала: «раздел имущества при разводе». Потом стёрла и написала: «как подать на развод в одностороннем порядке». Потом стёрла и это.
Сидела перед экраном. Курсор мигал.
Коллега Жанна подошла с кружкой.
— Вер, ты в обед идёшь?
— Нет. Дела.
— Ладно, я тебе пирожок возьму. С капустой нормально?
— Нормально.
Жанна ушла. Вера набрала снова: «нотариус рядом с метро Академическая». Четыре результата. Она выбрала первый, позвонила и записалась на среду.
Потом закрыла вкладку и открыла рабочую таблицу. Цифры плыли перед глазами. Она моргнула. Подтянула стул ближе к столу. Цифры встали на место.
До среды оставалось пять дней.
Выходные прошли как обычно. Суббота: магазин, уборка, мультик с Полиной. Глеб уехал «к Серёге на дачу, помочь с забором». Вернулся к девяти, пах свежим воздухом и чужими духами. Нет. Не духами. Чем-то цветочным, сладковатым. Вера уловила это, когда он снял куртку в прихожей и повесил на крючок.
Она не сказала ни слова. Налила ему суп, поставила хлеб. Он ел и рассказывал про забор, про Серёгину жену, которая печёт невозможные пирожки, про дорогу обратно. Вера кивала.
— У тебя там опять кран капает, — сказал он, кивнув в сторону кухни.
— Я знаю.
— Завтра посмотрю.
— Хорошо.
Он не посмотрел. Воскресенье ушло на диван, футбол и телефон. Глеб лежал, повернувшись к стене, и что-то быстро печатал. Вера видела краем глаза, проходя мимо комнаты с корзиной белья. Пальцы бегали по экрану. Он улыбался. Тем самым улыбкой. Широкой. Молодой.
Она унесла бельё в ванную, загрузила машинку и стояла, слушая, как барабан набирает обороты. Гул нарастал. Стиральная машинка тряслась, как будто внутри неё билось что-то живое.
Полина прибежала босиком.
— Мам, а почему машинка так громко?
— Бельё неровно легло.
— А-а. Мам, а можно мороженое?
— После ужина.
— Ну мам!
— После ужина, Поль.
Дочь убежала. Машинка успокоилась. Вера прижала ладонь к её тёплому боку и стояла так, пока не зазвонил таймер на плите.
Понедельник и вторник она провела в странном состоянии. Не злость. Не боль. Что-то между. Как будто внутри натянули струну и забыли отпустить. Она делала всё как обычно: работа, Полина, ужин, кран. Но руки двигались чуть медленнее. И голос звучал чуть глуше.
Во вторник вечером Глеб сказал:
— Я в четверг задержусь. Совещание до восьми.
Она посмотрела на него. Он не отвёл взгляд. Глаза серые, спокойные. Чуть припухшие веки, мелкая морщина между бровями, которой раньше не было. Или была, а она не замечала.
— Хорошо, — сказала она.
А потом добавила, и сама не поняла зачем:
— Хочешь, соберу тебе с собой контейнер? Там от обеда осталось.
— Да, давай. Спасибо.
Он улыбнулся. Нормально улыбнулся, по-домашнему, одними губами, без этой другой ширины. Вера отвернулась к холодильнику и достала контейнер.
Среда. Одиннадцать тридцать. Нотариальная контора на первом этаже жилого дома, между аптекой и ателье. Стеклянная дверь, табличка с золотыми буквами. Внутри пахло бумагой и чем-то деревянным. Может быть, мебелью. Может быть, полом.
Нотариус оказалась женщиной за шестьдесят. Невысокая, полная, в очках с тонкой оправой. На столе стопки бумаг, два карандаша и маленький кактус в глиняном горшке.
— Ковалёва Вера Андреевна?
— Да.
— Присаживайтесь. Вы звонили по поводу соглашения о разделе имущества?
— Да. И мне нужна консультация. Я хочу понять, какие у меня варианты.
Нотариус, Раиса Михайловна (Вера прочитала на табличке), кивнула и раскрыла толстую папку.
— Расскажите, что у вас в собственности.
Вера начала. Квартира. Куплена в браке, оформлена на мужа, но куплена на общие. Ипотека выплачена два года назад. Машина одна. Дача от его родителей, но оформлена до брака. Ещё счёт накопительный, она откладывала сама, со своей зарплаты, восемьсот тысяч.
Раиса Михайловна слушала, делала пометки, иногда задавала уточняющие вопросы. Вера отвечала спокойно. Голос не дрожал. Она репетировала этот разговор два дня, мысленно проговаривая каждую цифру.
— Ребёнок?
— Дочь. Девять лет.
— С кем планируете, чтобы осталась?
— Со мной.
— Муж в курсе ваших намерений?
— Нет.
Раиса Михайловна сняла очки, протёрла их уголком блузки и надела обратно.
— Вера Андреевна, я должна сказать. Соглашение о разделе имущества подписывают обе стороны. Без согласия мужа мы здесь мало что оформим. Но я могу подготовить проект, чтобы вы понимали свои позиции. И объяснить порядок.
— Мне нужно именно это. Порядок. Чтобы я пришла к нему не с эмоциями, а с бумагами.
Нотариус посмотрела на неё внимательно. Очки блеснули.
— Правильный подход.
Они работали минут сорок. Раиса Михайловна объяснила: квартира, купленная в браке, делится пополам, вне зависимости от того, на кого оформлена. Машина тоже. Дача, если действительно оформлена до брака и на него, не делится. Накопления Веры, если она может подтвердить источник, остаются при ней, но муж может оспорить в суде.
— Алименты на дочь, — сказала Раиса Михайловна, — до восемнадцати лет. Двадцать пять процентов от дохода на одного ребёнка. Или фиксированная сумма, если доход нестабильный. Лучше, конечно, мировое соглашение.
Вера кивала. Записывала в блокнот. Почерк был мелкий, аккуратный, буквы стояли ровно, как будто она чертила, а не писала.
Раиса Михайловна как раз начала объяснять порядок подачи заявления в суд, когда у Веры зазвонил телефон.
Номер незнакомый. Она хотела сбросить. Но что-то остановило. Может быть, предчувствие. Может быть, шесть дней напряжения, которые искали выход.
— Извините, — сказала она нотариусу и нажала кнопку. — Алло?
— Здравствуйте, — голос женский, молодой, с лёгкой хрипотцой. — Это Вера?
— Да. Кто это?
— Меня зовут Анжелика. Мне нужно с вами поговорить. Это касается Глеба.
Вера не вздрогнула. Она просто перестала дышать на секунду. Потом вдохнула. Воздух в кабинете нотариуса был тёплым и густым.
— Я слушаю.
— Я не могу по телефону. Можно встретиться?
— Зачем?
— Потому что вы имеете право знать. Мне кажется, он врёт нам обеим.
Вера посмотрела на Раису Михайловну. Та делала вид, что читает бумаги.
— Хорошо, — сказала Вера. — Когда?
— Сегодня можете? Я в кафе на Ленинском, «Веранда», знаете?
— Знаю. Через час.
— Спасибо.
Вера убрала телефон. Положила его на стол экраном вниз. Потом повернула экраном вверх. Потом снова вниз.
— Вера Андреевна, — сказала нотариус. — Всё в порядке?
— Да. Нет. Я не знаю. Мы можем продолжить в другой день?
— Конечно. Я подготовлю проект и позвоню вам.
— Спасибо.
Она встала. Взяла сумку. У двери остановилась и обернулась.
— Раиса Михайловна. А если он не согласится на мировое?
— Тогда суд. Но это дольше и сложнее.
— Я понимаю.
Она вышла. На улице дул ветер, холодный, с мелким колючим снегом. Январь давил серым небом. Вера застегнула пальто до подбородка и пошла к метро.
Кафе «Веранда» было полупустым. Обеденный час ещё не начался. Пахло кофе и ванилью. Играла тихая музыка, что-то джазовое, без слов.
Анжелика сидела у окна. Вера узнала её сразу, хотя никогда не видела. Молодая. Лет двадцать семь, может, двадцать восемь. Тёмные волосы до плеч, острый подбородок, родинка над верхней губой. Тонкие пальцы обхватывали чашку. На безымянном кольца не было.
Вера подошла, села напротив.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте.
Они смотрели друг на друга. Официантка подошла.
— Мне чай, пожалуйста, — сказала Вера. — Зелёный, если есть.
— Есть. С жасмином или сенча?
— Любой.
Официантка ушла. Анжелика крутила чашку на блюдце. Чашка была красная, с отколотым краешком.
— Я не знала, что он женат, — сказала Анжелика. Голос тихий, но ровный. — Первые три месяца не знала. Он говорил, что в разводе.
— А потом?
— Потом я увидела ваше фото. У него в телефоне. Вы и девочка, в парке. Там осень была. Листья жёлтые.
Вера вспомнила это фото. Октябрь, Нескучный сад. Полина на качелях, она рядом, Глеб снимал. Полине было семь. Два года назад.
— Я спросила его, — продолжала Анжелика. — Он сказал, что это бывшая жена. Что они давно не вместе. Что формально не развелись из-за ребёнка.
— А ты поверила?
Анжелика подняла глаза. Карие, с жёлтыми точками вокруг зрачка.
— Поверила. Хотела поверить.
Официантка принесла чай. Вера обхватила чашку двумя руками. Керамика была горячей, почти обжигала. Она не убрала руки.
— Зачем ты позвонила? — спросила Вера. — Мне. Зачем?
Анжелика помолчала. Отпустила свою чашку. Пальцы оставили влажные следы на красной керамике.
— Потому что три дня назад он сказал мне, что уходит от вас. Что уже снял квартиру. Что в феврале мы начнём жить вместе.
— И?
— И я ему поверила. Опять. А потом позвонила на тот номер, который он оставлял как домашний. Мне ответила девочка. Сказала: «Мама, тебе звонят». И я поняла, что никуда он не уходил.
Вера поставила чашку. Чай качнулся, плеснул на блюдце.
— Полина, — сказала она тихо.
— Что?
— Дочь. Её зовут Полина.
Анжелика опустила голову.
— Мне жаль.
— Мне тоже.
Они сидели молча. За окном проехал автобус, обдав стекло серой кашей из-под колёс. Джаз кончился. Стало слышно, как гудит кофемашина.
— Сколько это длится? — спросила Вера.
— Восемь месяцев.
— С мая.
— С мая. Да.
Вера считала. В мае они ездили на выходные в Суздаль. Вдвоём, без Полины. Глеб сам предложил. Бронировал гостиницу, выбирал ресторан. Она думала тогда: может, всё наладится. Может, ей просто казалось, что он отдаляется.
— В мае мы были в Суздале, — сказала она. Просто сказала, не для эффекта.
Анжелика вздрогнула. Первый раз за весь разговор.
— Он сказал, что ездил к матери в Тулу.
— Его мать живёт в Москве. На Таганке. Всегда жила.
Анжелика закрыла глаза. Когда открыла, они были красные.
— Я дура, — сказала она.
— Нет. Ты не дура. Он просто хорошо врёт.
Это было странно. Вера ожидала злости. На эту женщину, на её молодость, на родинку над губой, на тонкие пальцы. Злости не было. Было что-то другое. Как будто они обе стояли по разные стороны одного стекла и смотрели на одного и того же человека. И он отражался в обеих одинаково.
— Что ты собираешься делать? — спросила Анжелика.
— Разводиться.
— Уже точно?
— Я сидела у нотариуса, когда ты позвонила.
Анжелика отставила чашку. Руки легли на стол, ладонями вниз.
— Он мне вчера цветы принёс. Розы. Розовые.
Вера чуть не засмеялась. Розы. Глеб всем дарил розы. Ей на каждый день рождения. На каждое восьмое марта. Одни и те же розы, из одного и того же ларька у метро.
— Розовые? — переспросила она.
— Розовые. Семь штук.
— Мне он обычно покупал пять. Видимо, инфляция.
Анжелика вдруг фыркнула. Прикрыла рот ладонью. Потом убрала руку.
— Простите. Это не смешно.
— Это не смешно, — согласилась Вера. — Но я бы не смогла это пережить, если бы не смеялась.
Они просидели в кафе полтора часа. Вера выпила два чая. Анжелика один кофе и стакан воды. Официантка больше не подходила, видимо, чувствовала, что не стоит.
Анжелика рассказывала. Познакомились в спортзале. Он подошёл первый. Был обаятельным, внимательным, спрашивал про работу, запоминал мелочи. Она работала стоматологом в частной клинике, жила одна, снимала однушку на Профсоюзной. Родители в Воронеже.
— Он приходил ко мне три раза в неделю, — говорила Анжелика. — Вторник, четверг и суббота. Как по расписанию.
Вера слушала и вспоминала. Вторник: Глеб «задерживался на работе». Четверг: «спортзал». Суббота: «к Серёге». Три дня в неделю. Восемь месяцев. Она умножила в голове: около ста встреч. Сто раз он выходил из их квартиры, садился в машину и ехал к другой женщине. И сто раз возвращался.
Она подумала об этом спокойно. Как о задаче на работе. Есть исходные, есть результат. Промежуточные вычисления не нужны.
— Он говорил тебе, что любит? — спросила она.
— Да.
— И мне говорил. В воскресенье перед сном. Каждый раз.
— Каждый раз что?
— Каждое воскресенье. «Спокойной ночи, люблю». И поворачивался к стене.
Анжелика смотрела на неё так, как будто видела в Вере что-то знакомое. Может быть, собственное будущее.
— Вы его любите? — спросила она.
— Любила. Не знаю, когда перестала. Может быть, ещё до переписки.
— Как это?
— Когда любовь уходит, это не взрыв. Это кран. Капает. Капает. И в какой-то момент ты просто перестаёшь слышать.
Они вышли из кафе вместе. Стояли на крыльце. Снег усилился. Анжелика натянула шапку, спрятала подбородок в шарф.
— Что вы ему скажете? — спросила она.
— Не знаю ещё. Но скажу. На этой неделе.
— А мне что делать?
Вера посмотрела на неё. Двадцать семь лет. Родинка над губой. Тонкие пальцы. Вся жизнь впереди, и в этой жизни Глеб Ковалёв занимал место, которого не заслуживал.
— А тебе решать самой, — сказала Вера. — Я не буду давать советы. Но одну вещь скажу: он не уйдёт. Ни от меня, ни от тебя. Он будет обещать обеим, пока ему удобно.
Анжелика кивнула. Они не обменялись номерами. Не договорились о встрече. Анжелика повернулась и пошла к метро. Вера стояла на крыльце и смотрела, как она уходит. Тёмная фигура в сером пальто. Снег ложился на плечи.
Вера достала телефон. Набрала номер Раисы Михайловны.
— Здравствуйте, это Ковалёва. Мы сегодня не закончили. Когда мне можно прийти?
— Завтра в три, Вера Андреевна. Подходит?
— Подходит.
Она убрала телефон и пошла к метро. В другую сторону от Анжелики.
Вечером Глеб вернулся в восемь. Снял ботинки, повесил куртку. Вера стояла в кухне и резала лук. Глаза слезились. Удобно. Лук объяснял всё.
— Что на ужин? — спросил он из коридора.
— Рагу.
— О, давно не делала. Класс.
Он зашёл на кухню. Достал из холодильника бутылку воды. Пил, запрокинув голову. Кадык дёргался. Вера смотрела на этот кадык и думала: четырнадцать лет. Пять тысяч ужинов. Десять тысяч «спокойной ночи». И ни одного «прости».
Он поставил бутылку на стол.
— Ты сегодня что-то купила? В прихожей пакет.
— Полине колготки. Выросла из старых.
— Растёт.
— Растёт.
Он вышел. Вера резала морковь. Нож стучал по доске: тук, тук, тук. Ровно. Ритмично. Как метроном.
Она решила сказать ему в пятницу. Полину отвезти к маме на выходные. Без ребёнка в квартире. Без свидетелей.
Четверг был обычным. Работа, звонки, таблица в Excel, которую она заполняла уже третью неделю. Жанна спросила, всё ли хорошо. Вера сказала: да. Жанна посмотрела долго и ничего не ответила.
В обед позвонила мать.
— Верочка, привет. Как дела?
— Нормально, мам.
— Глеб как?
— Хорошо.
— Полинка?
— Растёт. Мам, можно она в пятницу к тебе приедет? На выходные.
— Конечно. А по какому поводу?
— Нам с Глебом нужно поговорить.
Мать замолчала. Тишина длилась три секунды. Четыре. Пять.
— Вера, — сказала мать. — Ты в порядке?
— Я в порядке, мам. Правда.
— Хорошо. Пусть приезжает. Я пирог испеку.
— Спасибо.
Она положила трубку и подумала, что мать всё поняла. Матери всегда понимают. По паузе, по тону, по тому, как дочь говорит «правда» после «в порядке».
Пятница. Полина уехала к бабушке после школы. Вера вернулась домой в шесть. В квартире было тихо. Непривычно тихо. Без Полининого планшета, без мультиков, без «мам, а можно».
Она приготовила ужин. Поставила две тарелки. Потом убрала одну. Потом вернула. Глупо. Они же будут ужинать вдвоём. Последний раз.
Глеб пришёл в семь. Весёлый. С бутылкой вина.
— Я подумал, раз Полинки нет, можно нормально посидеть. Как раньше.
Он улыбался. По-домашнему. Без той, другой ширины.
Вера взяла бутылку. Шардоне. Он никогда не разбирался в вине, брал то, что стояло на уровне глаз.
— Спасибо, — сказала она. — Давай сначала поедим.
Они сели. Рагу. Хлеб. Вино. Глеб ел с аппетитом. Рассказывал про коллегу, который попал в аварию, но все живы. Про начальника, который опять задерживает премию. Про то, что надо менять резину, а он всё никак.
Вера слушала. Ела. Пила вино маленькими глотками. Терпкое, с горчинкой.
Когда тарелки опустели, она встала, собрала посуду и поставила в раковину. Кран капал. Восемь дней. Восемь дней она просила его починить.
Она повернулась.
— Глеб.
— М?
— Мне нужно тебе сказать.
Он поднял голову. Что-то промелькнуло в глазах. Короткое, как вспышка. Тревога? Раздражение? Она не разобрала.
— Что?
— Я знаю про Анжелику.
Тишина. Такая тишина, что стало слышно, как кран капает. Кап. Кап. Кап.
Он побледнел. Не сильно, но она заметила. Кровь отхлынула от лица, и стала видна мелкая сетка капилляров на крыльях носа.
— Вера…
— Не перебивай. Я знаю про неё. Знаю, что восемь месяцев. Знаю, что ты ей говорил, будто мы в разводе. Знаю, что в мае, когда мы ездили в Суздаль, она думала, что ты навещаешь мать в Туле.
Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Кто тебе…
— Она мне позвонила. Сама.
Глеб откинулся на стуле. Провёл рукой по лицу, сверху вниз, как будто стирал что-то.
— Вера. Послушай. Это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Это просто… было. Ерунда. Глупость. Я собирался закончить.
— Когда?
— Скоро. Уже почти.
— Ты ей три дня назад сказал, что снял квартиру и вы в феврале начнёте жить вместе.
Он моргнул. Быстро, дважды.
— Она так сказала?
— Она так сказала.
— Она преувеличивает. Я просто… сказал, чтобы успокоить. Она давила.
— Глеб. Ты врал мне. Ты врал ей. Ты врёшь сейчас, прямо сейчас, сидя здесь.
Он встал. Стул скрипнул по полу. Подошёл к ней. Руки поднял, как будто хотел обнять. Она отступила.
— Не надо.
— Вера, пожалуйста. Это моя семья. Ты, Полина. Я не собираюсь никуда уходить.
— Я знаю, что не собираешься. В этом и проблема.
Он смотрел на неё. Она на него. Между ними был метр кухни, стол с пустыми тарелками и четырнадцать лет, которые потихоньку вытекали, как вода из неисправного крана.
— Я была у нотариуса, — сказала она. — В среду. Когда она позвонила, я сидела в кабинете и обсуждала раздел имущества.
— Вера!
— Квартира делится пополам. Машина тоже. Алименты на Полину, двадцать пять процентов. Это если мирно. Если через суд, дольше, но результат тот же.
— Ты не можешь…
— Могу. Я уже начала.
Он сел обратно. Как будто из него выпустили воздух. Плечи опустились. Руки легли на колени. Обручальное кольцо тускло блеснуло в свете кухонной лампы.
— Мы же можем поговорить? — сказал он. Тихо. Почти просяще.
— Мы говорим.
— Нет. Нормально поговорить. Без нотариуса. Без этих… процентов. Как люди.
— Как люди. Ты мне восемь месяцев врал. Как люди.
— Вера, я ошибся. Это была ошибка. Большая, страшная ошибка. Я сделаю всё, чтобы…
— Что ты сделаешь?
— Всё. Кран починю. Что хочешь.
Она замерла. Посмотрела на него. Он сидел, большой, растерянный, с красными глазами и этими словами про кран. Четырнадцать лет. Пять тысяч ужинов. И кран.
— Кран, — повторила она.
— Я просто… я не знаю, что говорить.
— Ничего. Не нужно ничего говорить.
Она отвернулась. Подошла к раковине. Открыла кран на полную. Вода полилась, шумная, сильная, заглушая всё. Потом закрыла. Вытерла руки полотенцем. Аккуратно повесила его на крючок.
— Я буду спать в Полининой комнате, — сказала она, не оборачиваясь. — Документы покажу, когда будут готовы.
Она вышла из кухни. Он не встал, не побежал следом. Сидел за столом, над пустыми тарелками, с бутылкой шардоне, которую они так и не допили.
В Полининой комнате пахло детским шампунем и пластилином. На кровати сидел плюшевый медведь с одним глазом. Полина потеряла второй ещё в четыре года и с тех пор называла его Пиратом.
Вера легла поверх покрывала. Не разделась. Просто легла и смотрела в потолок. На потолке была трещина, тонкая, извилистая, похожая на реку на карте. Она следила за ней взглядом: от угла до люстры, от люстры к окну.
За стеной было тихо. Потом зашумела вода. Потом опять тихо. Потом скрипнула кровать.
Вера достала телефон. Открыла сообщения. Написала матери: «Мам, всё нормально. Поговорили». Подумала. Стёрла «нормально». Написала «сказала». Отправила.
Мать ответила через минуту: «Я рядом, доча. Пирог есть».
Вера улыбнулась. Первый раз за восемь дней. Слабо, одними губами, но улыбнулась.
Медведь-Пират смотрел на неё единственным глазом. Она повернула его к стене. Не хотела, чтобы кто-то видел.
В субботу утром Глеб уехал. Куда, не сказал. Она не спросила. Просто услышала, как хлопнула дверь и загудел лифт.
Квартира была пустой. Тихой. Солнце пробивалось через занавески и лежало полосой на полу. Пылинки кружились в свете. Вера стояла посреди коридора и слушала тишину. Не тяжёлую. Не давящую. Просто тишину.
Она зашла на кухню. Кран капал. Она открыла ящик с инструментами, нашла разводной ключ и села на корточки перед раковиной. Нашла вентиль. Повернула. Подтянула. Ещё раз.
Кран перестал капать.
Она положила ключ на стол. Вымыла руки. Вытерла. Повесила полотенце на крючок.
Постояла, слушая тишину.
Ни одной капли.
Она достала телефон, позвонила маме и сказала:
— Мам, я заберу Полину сегодня. И пирог тоже заберу.
— Хорошо, Верочка.
— И мам.
— Что?
— Спасибо.
Она убрала телефон. Посмотрела на раковину. Кольцо лежало на краю, там, где она оставила его ночью. Тусклое, с мелкой царапиной, которую она раньше не замечала.
Она подняла его. Подержала на ладони. Лёгкое. Почти невесомое для вещи, которая значила так много.
Положила обратно. Точно на то же место.
Поправлять не стала.
4 месяца теща жила у нас и командовала: Отдай ключи от квартиры — я молча положил их на стол и начал выносить технику