— Мам, три с половиной за твою легко возьмут. Мы добавим — и дом с участком. А тебе отдельную комнату, будешь с внуками помогать.
Нина Петровна поставила на стол тарелку с печеньем и только потом посмотрела на разложенные по клеёнке распечатки. Авито. Дома в Отрадном, в Берёзовке, в Сосновке. Красными кружочками обведены три штуки. Всё уже, значит, посчитано.
Сидели у неё на кухне — дочь Марина и зять Костя. Костя даже куртку не снял, будто заскочил на минуту решить вопрос.
— Это кто ж посчитал, что моя двушка продаётся? — спросила Нина Петровна.
— Ну а чего ей стоять-то, мам. Ты одна на пятидесяти метрах, а мы вчетвером в двушке ютимся. Логично же.
— Логично.
Она села. Взяла одну распечатку — дом в Берёзовке, четыре комнаты, участок восемь соток. Внизу от руки Костиным почерком: «наша — 2 комн, детям — 2, бабушке отдельно». Бабушке отдельно. Значит, её тут уже поселили.
— И почём мою оценили?
— Три пятьсот минимум, — оживился Костя. — Район хороший, этаж не первый. Я на Авито смотрел, такие уходят влёт. Мы своё продаём за два восемьсот, ипотеку остаточную гасим, и на дом хватает впритык. Только твою надо, без неё никак.
— Без моей никак, — повторила Нина Петровна.
— Мам, ну ты чего как эхо. — Марина поморщилась. — Мы же о тебе думаем. Одной тяжело, случись что — кто рядом? А там сад, воздух, внуки. Своя комната. Мы всё продумали.
Двушку эту Нина Петровна с покойным мужем брали в восемьдесят девятом, ещё от завода. Стояли в очереди девять лет. Виктор до неё не дожил четыре месяца — сгорел от сердца прямо в цеху. Она осталась в сорок шесть одна с этими метрами и долгом за кооператив, который добивала ещё три года, беря сверхурочные на том же заводе, в том же цеху, где стоял его станок.
Сейчас ей было шестьдесят восемь. Двадцать два года она в этой квартире одна. И копила — не на дом, не на внуков. На балкон. Хотела застеклить, утеплить, поставить стол и кресло, чтобы летом сидеть с газетой. Скопила уже сто восемьдесят тысяч. Мастер обещал за двести управиться под ключ.
Про балкон дети не знали. Да и зачем им.
— Так, — сказала она. — А спросить меня — это в план не входило?
— Мам, ну мы же сейчас и спрашиваем.
— Вы не спрашиваете, Марин. Вы мне показываете, где я буду жить.
Костя сгрёб распечатки в стопку, ровно постучал ими по столу.
— Нина Петровна, ну что вы, ей-богу. Никто вас не выгоняет. Наоборот — к себе берём, чтоб под присмотром. Другие вон родителей в дома престарелых сдают, а мы — в семью.
— В семью, — сказала она. — Спасибо, что не в дом престарелых.
Марина не уловила, а Костя дёрнул щекой.
Через три дня Марина позвонила и завела ласково, издалека:
— Мам, ты не подумай, я не про квартиру. Ты как вообще? Давление не скачет?
— Не скачет, Марин.
— Ну и славно. Слушай, а у тебя же там кладовка в коридоре, ты в неё всё лето не заходишь. Мы бы Данькин велосипед да коляску переставили, у нас-то класть некуда. Ключ дашь? Ну чтоб я заезжала, когда тебя нет.
Вот так. Ещё квартиру не продали, а уже в кладовку заезжают, когда её нет.
— Марин, — сказала Нина Петровна. — Ты сначала спрашиваешь ключ от кладовки. Потом ты спрашиваешь квартиру. А между этим — где грань-то?
— Мам, ну ты опять начинаешь! Я про велосипед, а ты сразу — квартира, квартира. Заклинило тебя, честное слово.
— Заклинило. Ключ не дам. Велосипед у себя держите.
Дочь фыркнула в трубку и отключилась, не попрощавшись. Мелочь, вроде. А Нина Петровна села и подумала: с кладовки начинают. Всегда с малого — чтоб ты привыкла отдавать по кусочку, а потом уже и целое не жалко.
Мастера звали Семён, работал он у неё на кухне уже вторую неделю — менял трубы, заодно прикинул балкон. Пришёл в субботу с рулеткой, а тут как раз опять сидели Марина с Костей, привезли новые распечатки.
— Здрасьте, — сказал Семён от порога. — Нин Петровна, я по балкону. Двести тысяч, как договаривались, за неделю сделаю. Задаток брать?
Марина повернулась к матери.
— Какой балкон? Какие двести тысяч?
Нина Петровна и рта раскрыть не успела.
— Так остекление, утепление, — охотно пояснил Семён, не чувствуя, что вошёл не вовремя. — Мы ж месяц назад договаривались. Женщина копила специально, я ей ещё скидку сделал по-соседски.
— Мам. Ты копила? На балкон? — Марина смотрела так, будто мать призналась в чём-то стыдном.
— Копила.
— Сколько у тебя есть?
И вот тут Нина Петровна поняла, зачем на самом деле привезли распечатки.
— А тебе зачем, Марин?
— Затем, что нам на первый взнос не хватает восьмидесяти тысяч! — вспыхнула дочь. — Мы бегаем, ищем, а у неё, оказывается, заначка на балкон! Балкон ей важнее, чем внуки!
Семён потоптался.
— Я это… попозже зайду, да?
— Заходите, Семён, — сказала Нина Петровна. — В понедельник. Задаток дам.
Он ушёл. Костя откинулся на стуле.
— Нина Петровна, ну вы сами посудите. Балкон — это баловство. А тут дом, будущее детей. Ну какой балкон в вашем возрасте, честное слово.
В вашем возрасте. Ей стало смешно и холодно разом.
— В моём возрасте, Костя, я хочу летом сидеть на своём балконе. Это, знаешь, немного, но это моё.
Костина мать, Раиса Фёдоровна, объявилась в следующую субботу. Приехала «в гости», привезла пастилу в коробке с неотодранным ценником — сто девятнадцать рублей, так и осталось на уголке. На шее — крупные янтарные бусы, каждая с грецкий орех, тёмно-медовые, поверх кофты в люрексовую полоску.
— Ниночка, — начала она, усаживаясь, — я ж чего приехала. По-родственному поговорить. Мы ж теперь одна родня, чего нам делить.
— А что мы делим, Раиса Фёдоровна?
— Да ничего не делим, в том и дело! — Она перебирала бусы пальцами. — Я вот тоже свою квартиру Костеньке отпишу, как время придёт. Всё детям, всё им. Мы своё пожили. А вы всё за метры держитесь. Некрасиво, Ниночка. Люди-то смотрят.
— А вы отписали уже? — спросила Нина Петровна. — Или пока говорите, что отпишете?
Раиса Фёдоровна поперхнулась пастилой.
— Ну… время не пришло ещё. Я ж не старая помирать.
— И я не старая. Вот когда вы свою Косте перепишете — тогда и приезжайте меня учить. А пока пастилу заберите, я сладкое не ем.
— Да что ж вы за человек-то! — Бусы звякнули. — Костя правильно говорит — с вами по-хорошему нельзя!
— Костя много чего говорит, — сказала Нина Петровна. — Только своё продавать не спешит. Всё моё продаёт.
Раиса Фёдоровна ушла обиженная, коробку с пастилой унесла. А Нина Петровна отметила про себя: и эта туда же. Отписать — на словах. А как до дела — «время не пришло».
Разговор про комнату завела Марина через неделю — уже мягко, ласково, приехала одна, без Кости, привезла яблок.
— Мам, ну ты съезди хоть посмотри. Дом в Берёзовке. Мы почти сторговались. Комната твоя — светлая, тёплая. Ну что ты решила, что тебя в угол сунут? Съезди, глянь своими глазами, а потом уж говори «нет».
И Нина Петровна поехала. Потому что где-то внутри ещё сидело материнское: а вдруг правда думают, вдруг правда комната, вдруг она зря на детей грешит.
Берёзовка оказалась не селом даже — так, две улицы за городом. Дом большой, крепкий, участок и вправду хороший. Костя водил её по комнатам гордо, как экскурсовод:
— Вот тут мы с Мариной. Тут детская, тут вторая детская будет, как Даньке отдельную надо. А это — ваша.
Он открыл дверь в конце коридора.
Комната была девять метров. Нина Петровна это на глаз определила — сорок лет в панельке научили мерить без рулетки. Окно выходило во двор, прямо на площадку с мусорными баками — три зелёных контейнера, два переполнены. Вдоль стены уже стоял шкаф, и он был забит: детские куртки, коробки, санки, ещё какие-то мешки.
— А шкаф чей? — спросила она.
— Ну, детские вещи пока сложили. Найдём им место потом, — быстро сказал Костя.
Она обвела глазами. Кровать войдёт, тумбочка войдёт, а стол её, с газетой, уже никуда. И балкона тут нет. И баки под окном.
А потом посмотрела на дверь. Ручки с внутренней стороны не было. Просто дырка от неё, кругляшок светлого дерева на крашеном полотне.
— А ручка где?
— Отвалилась, поставим, — отмахнулся Костя. — Ерунда.
Дверь, которая изнутри не открывается. Комната девять метров с видом на баки. Шкаф, где её вещам места нет, потому что там уже чужие санки.
Вот тебе и «бабушке отдельно».
— Насмотрелась, — сказала Нина Петровна. — Поехали.
Обратно ехали молча. Костя пытался про воздух и грибы, она смотрела вперёд на дорогу.
Дома она сняла плащ, повесила, села к телефону и набрала риелтора — того, что Костя ей подсунул для «оценки», Андрея.
— Андрей, здравствуйте. Это Нина Петровна, по квартире на Кооперативной. Вы показ на четверг ставили покупателям. Отменяйте. Продавать не буду. Совсем. Снимайте с продажи.
— Понял вас. А зятю вашему сказать? Он звонил, интересовался.
— Зятю я сама скажу.
Положила трубку. Достала из шкафа жестяную коробку из-под чая, где лежали деньги на балкон, пересчитала. Сто восемьдесят одна тысяча. В понедельник Семён придёт за задатком.
Марина приехала на следующий день. Влетела без звонка — значит, Андрей всё-таки доложил Косте, а Костя ей.
— Ты сняла квартиру с продажи?! Ты вообще думала, что делаешь?!
— Думала. Долго.
— Мы же почти купили дом! Мы задаток внесли! Костя договорился! А ты — раз, и всё?! Ты предала семью!
Вот оно. Предала семью.
Нина Петровна поставила чайник. Спокойно, будто дочь не кричала на всю кухню. Достала две чашки, налила заварки, долила кипятка. Одну чашку поставила перед Мариной.
— Пей. Горячий.
— Какой чай, мам! Ты понимаешь, что ты наделала?! Костя мне теперь всю плешь проест! Мы из-за тебя дом теряем!
Нина Петровна выдвинула ящик стола. Достала стопку распечаток — те самые, что Костя месяц назад забыл у неё на подоконнике. Дома в кружочках. Положила на стол перед дочерью. Сверху, ровно по центру, — свой паспорт. Синий, потёртый.
— Что это?
— Это твои дома. А это, — она положила ладонь на паспорт, — мой. На квартиру. На Кооперативной, восемнадцать. Собственник — я. Одна.
— Мам, я знаю, что твоя, при чём тут…
— При том. Хочешь большой дом с участком — покупай. Продавай своё и покупай. У вас двушка на Селезнёва, я помню, вы её в ипотеку брали. Вот её и продавайте. Добавляйте свои. И берите хоть дом, хоть дворец.
Марина осеклась.
— Наша… наша не потянет. За неё два восемьсот, там ипотека ещё…
— А моя, значит, потянет. Моя, за которую я двадцать лет одна платила, — потянет. А ваша — нет.
— Это другое! У нас дети!
— И у меня был ребёнок. Ты. И муж, который в цеху сгорел, пока я эти метры выхаживала. — Нина Петровна села напротив. — Я комнату видела, Марин. Девять метров. Окно на помойку. Шкаф ваш, под завязку, мне туда даже пальто не влезет. И дверь — знаешь какая? Изнутри ручки нет. Дырка вместо ручки.
— Ручку поставили бы!
— Может, и поставили бы. А может, и не к спеху. Меня-то запереть — не к спеху.
Марина побледнела.
— Ты думаешь, мы бы тебя там заперли?!
— Я думаю, что мне восемьдесят тысяч на балкон жалко было услышать. А триста пятьдесят за квартиру — легко. Вот из этого я и думаю, доченька.
Тишина повисла на кухне. Марина смотрела в стол, на распечатки, на синий паспорт сверху.
— Значит, ты для нас ничего не сделаешь, — сказала она наконец. Тихо, зло.
— Я тебя вырастила одна. Институт твой оплатила. На свадьбу отдала всё, что было. Данькину коляску кто брал? Я. — Нина Петровна отодвинула свою чашку. — Я много чего сделала, Марин. И сделаю ещё. Но квартиру свою не отдам. И в девять метров с дыркой вместо ручки не поеду. Хочешь дом — я сказала как.
Марина встала. Чай не тронула.
— Ну и сиди тут одна. На своём балконе. Раз он тебе дороже.
— Балкон мне не дороже. Но он мой.
Дочь ушла, хлопнув дверью так, что звякнули чашки.
Понедельник. Семён пришёл к девяти, с рулеткой и напарником.
— Ну что, Нин Петровна, начинаем? Задаток-то как, готов?
Она отсчитала ему сто тысяч.
— Держите. Остальное как закончите.
— За неделю сделаем в лучшем виде.
В среду, когда Семён с напарником ошкуривали стену на балконе, зазвонил телефон. Костя. Нина Петровна нажала на громкую, положила трубку на стол.
— Да, Костя.
Но Костя, видно, думал, что ещё не соединилось. В трубке он говорил не ей — кому-то рядом, матери своей, судя по всему:
— …да не берёт она никак, упёрлась, как коза. Мам, ну я ж тебе говорил — со старухой по-хорошему нельзя. Ей эта халупа дороже родных внуков. Ничего, посидит одна, никто ж к ней не ходит, — приползёт ещё. Годик-другой поскучает — сама квартиру предложит, лишь бы не одной.
Раиса Фёдоровна что-то ответила, неразборчиво.
— Да куда она денется. Помяни моё слово. Так, погоди, я ж ей набрал вроде…
И тут он услышал тишину в трубке. Осёкся.
— Алло? Нина Петровна?
Семён на балконе выключил шлифмашинку. Стало совсем тихо.
— Слушаю, Костя, — сказала Нина Петровна ровно. — Продолжай. «Приползёт ещё». Я запомнила.
Гудки.
Семён заглянул на кухню, вытирая руки о штаны.
— Нин Петровна, вы это… не серчайте, что слышал. Но зятёк-то у вас… — Он покачал головой и ушёл обратно.
Костя перезвонил через час. Голос ровный, деловой — будто и не было ничего.
— Нина Петровна, добрый день. Вы это, погорячились, наверное, с квартирой-то. Давайте спокойно всё обсудим, по-семейному. Мы дом-то ещё не упустили, хозяин подождёт недельку.
— Костя, — сказала она. — Дом покупайте на своё. Я решила.
— Да какое ваше-наше, мы ж одна семья…
— Одна семья. Тогда и квартиру вашу в общий котёл. Продавайте на Селезнёва — и в дом. Пополам с моей. Так по-семейному будет?
Он помолчал.
— Ну вы же понимаете, что наша в ипотеке ещё…
— Понимаю. Свою в ипотеке жалко. А мою, без ипотеки, — не жалко. Вот и я о том же. А ещё, Костя, — я тебя утром хорошо слышала. Про козу и про то, что приползу. Так вот: не приползу. Даже если совсем одна останусь. Запомни это твёрже, чем про квартиру.
Гудки. Костя положил трубку первым.
Балкон Семён сделал за десять дней. Застеклил, утеплил, обшил вагонкой, провёл маленький обогреватель. Нина Петровна купила плетёное кресло, поставила столик, вынесла туда фикус, который двадцать лет стоял в комнате без света.
Марина не звонила. Ни через неделю, ни через месяц. Костя тоже. Данькин день рождения в сентябре прошёл без неё — Нина Петровна купила внуку конструктор, позвонила, трубку не взяли. Оставила пакет у соседки Марининой, та передала.
Раиса Фёдоровна, правда, объявилась ещё раз — в октябре, звонила сама. Голос сладкий, будто ничего не было.
— Ниночка, ну что мы как чужие. Костенька переживает. Ты бы позвонила дочке-то, помирились бы.
— Раиса Фёдоровна, а вы квартиру свою Косте переписали? Ну, как обещали.
Пауза.
— Да я… время ещё не пришло…
— Вот придёт — позвоните. А до того нам говорить не о чем.
Положила трубку. И больше Раиса Фёдоровна не звонила.
Прошло два года.
Внуков ей привозить перестали, звонки прекратились. Соседка Валентина как-то обмолвилась: дом в Берёзовке они так и не купили, свою двушку продавать Костя «не захотел рисковать», сняли дачу на лето и всё. Нина Петровна выслушала, покивала.
А этим летом она первый раз в жизни поехала на море одна.
Сорок лет собиралась. Всё то муж, то ребёнок, то завод, то денег нет, то не с кем. А тут собрала сумку, купила билет до Анапы, плацкарт нижнее место, и поехала. Одна.
Сняла комнату у моря, недорого, у частников. Каждое утро спускалась к воде, когда ещё пусто, заходила по пояс и стояла, глядя в горизонт. Ей шестьдесят восемь, и она первый раз видела море так близко.
Позвонила Валентине — та поливала ей фикус.
— Ну как ты там, Петровна?
— Хорошо, Валь. Вода тёплая. Завтра на катере хочу, вдоль берега.
— Одна, что ль, катаешься?
— Одна. Мне так, знаешь, спокойнее.
Вернулась через две недели, загорелая. Дома пахло вагонкой от нового балкона. Она положила сумку, не разбирая, вышла на балкон, села в плетёное кресло. Достала телефон и набрала риелтора Андрея.
— Андрей, здравствуйте. Нина Петровна, Кооперативная, восемнадцать. Я насчёт завещания хотела спросить, вы говорили, есть знакомый нотариус. Запишите меня. Квартиру буду на внука оформлять, на Даньку. Напрямую. Без родителей.
Мой сынок заслуживает лучшего,заявила свекровь после того как я застала его с другой в своей постели! Вот и забирайте его себе