— А кто это тут раскомандовался? — голос в трубке был высокий, с той особой напевностью, с какой пожилые женщины произносят гадости. — Дай-ка мне сына.
Костя как раз тянулся за блокнотом, когда телефон в нагрудном кармане зашёлся звонком. Он глянул на экран, поморщился, но принял — и на громкую. Руки были заняты списком.
— Мам, я занят, я у Лены.
— Вот про то и звоню. Поставь на громкую, я хочу, чтоб она слышала.
Она уже была на громкой. Из динамика на всю комнату полилось:
— Ленка! Ты меня слышишь? Ты чего мальчику голову морочишь? Он к тебе по-человечески, с ребёночком, а ты за метры вцепилась. Мы ж тебя, сироту, в семью приняли! Костик на тебе женился, когда ты в общаге сидела, в комнатёнке своей. Кто б тебя ещё взял? А ты теперь нос дерёшь.
Лена поставила чашку на блюдце. Тихо, чтоб не звякнуло.
— Здравствуйте, Валентина Игоревна, — сказала она в сторону телефона.
— Не здравствуйкай мне! Отдай сыну положенное и живи спокойно. Квартира на двоих бралась — на двоих и делится. Я так и людям говорю: невестка у нас с хваткой оказалась, зубами в жильё вцепилась.
***
Костя убрал телефон от лица, но экран не гас — мать всё говорила, теперь глуше, в ткань пиджака.
Лена знала эту песню наизусть. Восемь лет знала. Валентина Игоревна умела две вещи: при гостях называть Лену «доченькой» и совать ей на кухне тарелку получше, а по телефону, наедине с сыном, считать, сколько эта «доченька» вынесла из семьи. Один раз Лена случайно услышала обе версии в один вечер: свекровь при родне нахваливала, какая Лена хозяйственная, а через десять минут в коридоре шипела Косте, что «эта комнату свою продала и деньги в квартиру вложила, чтоб тебя привязать, ты теперь никуда не денешься».
Комнату Лена и правда продала. Восемнадцать квадратов в общежитии на Первомайской, третий этаж, коридорная система, одна кухня на восемь семей. Всё, что осталось от матери. Мать умерла, когда Лене было двадцать три, — оставила эту комнату и швейную машинку. Комнату Лена продала за восемьсот девяносто тысяч, когда они с Костей брали ипотеку. Все деньги — в первоначальный взнос. Костя тогда сказал фразу, которую Лена запомнила дословно: «Ты вкладывай, а я платить буду, я мужик, на мне долг». Долг он потянул полтора года. Потом появилась Алина.
— Валентина Игоревна, — сказала Лена ровно, — комната была моя. От мамы. Я её продала и внесла первый взнос. Восемьсот девяносто тысяч. Костя за эти деньги в квартиру ни рубля не вложил.
В трубке на секунду стало тихо.
— Врёшь, — сказала свекровь уже без напева. — Костик, она врёт?
Костя молчал.
— Костик!
— Мам, я перезвоню, — он нажал отбой. Кольцо опять царапнуло по столу.
***
Алина смотрела на него. Плащ она так и не сняла, и теперь запахнула плотнее — не от холода, в квартире было душно, а будто отгораживаясь.
— Какая комната? — спросила она. — Ты говорил, вы вдвоём копили. Что первый взнос — общий.
— Алин, это старое, это неважно.
— Восемьсот девяносто тысяч — неважно?
— Я потом платил! Полтора года платил, между прочим!
— Год и восемь, — поправила Лена, не отрываясь от папки. — И то по чуть-чуть. Я в тех же квитанциях смотрела, кто сколько вносил, пока мы вместе жили. Из тридцати одной тысячи ты давал двенадцать, я — девятнадцать. Даже женатым ты платил меньше половины. А как ушёл — ноль.
Она перевернула лист.
— Хочешь, посчитаю за все восемь лет? Я цифры люблю. У меня в отделении полставки на учёте медикаментов, я до копейки свожу, работа такая.
***
— Не надо мне твоих подсчётов, — Костя повысил голос впервые за вечер. — Я в квартире прописан. Я отец твоих детей. Ты не имеешь права меня на улицу выкидывать!
— Я тебя не выкидываю, — сказала Лена. — Ты сам ушёл. Полтора года назад. С чемоданом. Соня плакала, ты сказал: «Папа поживёт отдельно». Я тебя тогда не выкидывала и сейчас не выкидываю. Я тебе долг твой напоминаю.
Из детской снова вышла Соня. Встала в дверях, прижалась плечом к косяку.
— Пап, ты чего кричишь?
Костя осёкся. Посмотрел на дочь и на секунду растерялся — при ней про доли и метры не продолжишь.
— Ничего, Сонь. Мы с мамой по делу.
— Ты Тёмину машинку в пакет положил, — сказала Соня. — Ту, синюю. Он теперь плачет.
Все посмотрели на диван. Среди секондовского тряпья действительно лежала синяя машинка — Тёма забыл её вытащить, когда собирал свои с дивана, а Костя сгрёб в кучу вместе с вещами.
— Отдай ребёнку машинку, — сказала Лена.
Костя вынул машинку из вороха, протянул Соне. Та взяла, посмотрела на отца снизу вверх — долгим взглядом, каким смотрят дети, когда уже всё поняли, но ещё не знают слов, — и ушла.
***
— Вот из-за таких сцен я и хочу разъехаться, — сказал Костя, когда дочь скрылась. — Детям вредно. Давай по-хорошему: ты выкупаешь мою долю, я не мешаю, живёте спокойно.
— Кость. — Лена сложила руки поверх папки. — Я тебе третий раз объясняю, медленно. Твоя доля — это не три миллиона. Это половина квартиры за минусом половины долга. Квартира шесть, долг банку два восемьсот. Чистыми в квартире — три двести. Пополам — миллион шестьсот. Это если по-честному пополам, чего суд, кстати, может и не сделать, когда увидит, что первый взнос мой личный, добрачный, от проданной маминой комнаты. Это по статье тридцать шесть — моё, не делится. Так что твоя доля от силы — миллион, а то и меньше.
Она подвинула к нему калькулятор — обычный, кнопочный, из ящика.
— А теперь вычти. За полтора года я за тебя внесла пятьсот шестьдесят одну тысячу шестьсот. Половина твоя — двести восемьдесят. Алименты за восемнадцать месяцев на двоих детей — по закону треть от твоего дохода. Ты сколько получаешь? Тысяч восемьдесят? Треть — двадцать шесть, умножь на восемнадцать. Четыреста шестьдесят восемь тысяч. Складывай: двести восемьдесят плюс четыреста шестьдесят восемь. Почти семьсот пятьдесят тысяч ты мне должен уже сейчас.
Костя смотрел на калькулятор, но кнопок не трогал.
— Так что даже если суд отдаст тебе миллион за долю — ты из него семьсот пятьдесят сразу отдашь мне. Останется четверть миллиона. За неё ты Алине комнату не купишь. И под этот твой миллион ты полжизни судиться будешь, юристу заплатишь, справки собирать. А я тут сижу с папкой, где всё готово.
***
— Ты это специально, — тихо сказал Костя. — Копила бумажки. Ждала.
— Хранила квитанции, — поправила Лена. — Как все хранят. Ты бы тоже хранил, если б платил.
Она встала, подошла к комоду, выдвинула нижний ящик. Достала ещё одну папку — потоньше.
— А это чтоб ты не думал, что я блефую. — Она положила на стол лист с печатью. — Заключение юриста. Я в июне ходила. Раз уж ты консультировался, и я сходила. Тут написано простым языком: первый взнос из личных добрачных средств исключается из совместного имущества; неоплаченные алименты взыскиваются за три года назад; долг по совместному кредиту делится пополам между супругами независимо от того, кто фактически платил, но фактический плательщик вправе взыскать половину внесённого с другого. Я не сама придумала. Юрист написал. Хочешь — фамилию дам, сходишь, тебе то же скажут. За деньги.
Алина протянула руку и придвинула лист к себе. Читала долго. Губы шевелились.
— Костя, — сказала она наконец. — Тут написано, что за детей — за три года. Это почти полмиллиона. Ты говорил, у тебя чисто с прежней семьёй. Что ты всё уладил.
— Я улаживал!
— Ноль рублей за полтора года, — сказала Лена. — Вот выписка со счёта. Ни одного перевода на детей. Улаживал.
Алина медленно отложила лист. Встала. Плащ на ней сидел иначе, чем на пороге, — она больше не была той женщиной, что вошла с животом и с видом хозяйки, оглядывающей будущее жильё.
— Ты мне сказал, — проговорила она, глядя на Костю, — что мы приедем, оформим долю и переедем через месяц. Что тут всё наше. Что она отдаст без вопросов. — Голос у неё стал не громче, а суше. — А оказывается, ты должен. Ей должен. Детям должен. Полтора года не платил. И меня привёл сюда, чтоб я в это влезла.
— Алин, ты беременная, тебе нельзя нервничать, — Костя попытался взять её за локоть.
Она убрала руку.
— Мне нельзя рожать от человека, который прежним детям ни рубля не дал, — сказала Алина. — Вот что мне нельзя.
***
Костя сгрёб свой блокнот. Список, стрелочки, «доля», «выкуп» — всё это теперь ничего не значило, и он, кажется, сам это понял, потому что скомкал верхний лист прямо в кулаке.
— Ладно, — сказал он, вставая. — Я разберусь. Найму человека.
— Найми, — сказала Лена. — Только сначала заплати ему. А деньги у тебя, я вижу, только на кольца. — Она посмотрела на его руку. — Это ты когда купил? В марте? В марте, кстати, ты последний платёж по ипотеке внёс. То есть выбирал: кольцо или квартира. Выбрал кольцо.
Костя спрятал руку с кольцом за спину.
***
В прихожей он обувался молча. Алина застёгивала плащ рядом, но между ними уже было расстояние — она встала ближе к двери, чем к нему.
— Двести восемьдесят, — сказал Костя, не оборачиваясь. — Плюс эти алименты твои. Ты серьёзно всё это в суд понесёшь?
— Понесу, если по-хорошему не отдашь, — сказала Лена. — Реквизиты у тебя есть. Как надумаешь — переведи. По детям в первую очередь. Они полтора года ждали.
Он дёрнул дверь. Вышел на площадку. Алина шагнула за ним, но на пороге обернулась — не к Косте, а к Лене:
— А если он и мне так? — спросила она тихо. — Через полтора года?
Лена посмотрела на её живот, на белый плащ не по сезону, на руку, которой Алина держалась за косяк — не за Костю.
— Тогда собирай квитанции, — сказала Лена. — С первого месяца. И не выбрасывай ни одной.
Алина кивнула. Медленно. И ушла вниз по лестнице — на полшага позади Кости, но уже словно сама по себе.
Дверь закрылась.
***
Лена вернулась в комнату. Секондовское тряпьё — курточку с катышками, комбинезон с чужим «Данилой», кофты — сгребла в тот же мятый пакет. Отнесла на лестничную клетку, поставила у мусоропровода. Кому надо — заберёт.
Синюю машинку отнесла Тёме. Тот сидел на полу в детской, обиженно катал вторую, красную, туда-сюда.
— Держи, зай. Папа случайно забрал.
Тёма схватил машинку, сжал в кулаке.
— А папа плохой?
Лена присела рядом.
— Папа запутался, — сказала она. — Бывает.
Соня, лежавшая на кровати с книжкой, подняла голову.
— Мам, а мы теперь тут одни будем жить?
— Одни. Как жили. — Лена поправила ей одеяло. — Только теперь папа звонить будет заранее. И, может, деньги на вас присылать начнёт. Я попросила.
***
На кухне она вернула четвёртую чашку в шкаф — так и не понадобилась, дети пили в комнате. Обе папки — с платёжками и с юридическим заключением — убрала в нижний ящик комода, туда же, где лежали свидетельства о рождении детей и договор ипотеки. Ровно, корешками наружу, чтоб доставать было удобно.
Достала телефон, открыла приложение банка. Следующий платёж — двадцать третье. Тридцать одна тысяча двести. Она внесёт их сама, как вносила девятнадцать раз до этого. Двадцатый.
Потом открыла заметки. Там был список, который она вела давно — короткими строчками, по делу. Дописала новую: «Понедельник — к юристу, подать на алименты официально. Хватит просить». Поставила галочку, что дело на очереди.
И пошла в прихожую — повернуть второй замок, тот, что заедает. Пусть звонит. Открывать будет она.
Моя семья не нуждается в вашем одобрении! — ответила я свекрови на ее замечания о моем воспитании