Свекровь, Тамара Семёновна, стояла посреди моей недокрашенной гостиной и держала рулон обоев так, будто это был кубок за победу в чемпионате по правильной жизни. Я как раз докатывала валиком вторую стену. Светло-серый, спокойный — тот самый, который я выбирала три недели и две бессонные ночи.
— Тамара Семёновна, серый — это то, что я хотела. А веточки оставьте себе. На кухню, в Воронеж.
— Вот видишь, Гена, — обернулась она к мужу. — Я ж говорила: не оценит.
Свёкор, Геннадий Иванович, крякнул из коридора, где с упоением отковыривал плинтус, который мы с Артёмом прикрутили только накануне. Просто так. Чтобы прикрутить заново, «как положено».
Их приезд я, честно говоря, прохлопала. Артём, мой муж, позвонил с работы — он автоэлектрик, целыми днями копается в чужих машинах в сервисе на выезде из города — и между делом обронил: «Слушай, мои на пару недель приедут, помогут с ремонтом. Чего нам вдвоём корячиться». Помогут. Какое доброе, наивное слово.
Мы с Артёмом полгода назад взяли двушку в ипотеку. Стены ещё пахнут штукатуркой, провода торчат из них, как оголённые нервы, но это наше — первое своё жильё. Ремонт тянем сами: по вечерам, по выходным, считая каждую тысячу. Считать я, в общем, умею. Восьмой год стою консультантом в большом строительном гипермаркете, в отделе отделочных материалов. Про обои, плитку, ламинат и двери я знаю, пожалуй, больше, чем про собственную родню. Это потом и пригодится.
Артём — хороший. Только рядом с родителями он снова становится восьмилетним: мама сказала — значит, мама знает. Я на него за это не злюсь. Я просто не собираюсь ждать, пока он повзрослеет в режиме реального времени. Две недели они жили у нас. Вчетвером, в двух комнатах без дверей, — это испытание, которого нет ни в одном договоре ипотеки.
Каждое утро начиналось одинаково. Я выходила на кухню, а там уже сидел свёкор с кружкой нашего кофе и готовым планом на день: что переделать из того, что мы сделали вчера. Накануне он «отремонтировал» смеситель в ванной, и теперь тот подтекал — по ночам в квартире завёлся метроном: кап… кап… Тамара Семёновна заодно перевешивала мои полотенца «по росту». К восьми утра я уже была виновата примерно во всём.
К концу первой недели я не нашла на кухне ни одной вещи на своём месте. Соль переехала к плите, кофе уехал на верхнюю полку, куда мне без табурета не дотянуться, а мой запас гречки перекочевал в её банки с надписью «крупа», выведенной от руки.
— Так удобнее, — объяснила Тамара Семёновна тоном, не предполагающим возражений. — У меня сорок лет так стоит.
— У вас. А это моя кухня.
— Кухня-то твоя, а порядок — никакой.
Я молча достала табурет, сняла кофе обратно и поставила, куда мне надо. Маленькая победа, на которую ушло ровно полторы минуты и весь мой запас вежливости на это утро.
— Ты эти свои магазинные цены забудь, — заявил свёкор на второй день, по-хозяйски устроившись на нашем единственном табурете. — У меня на базе знакомый, Михалыч. Достанет всё в полцены. Без наценок ваших грабительских, без бумажек лишних. По-человечески.
— По-человечески — это без чека?
— А зачем тебе чек? Я что, обманывать буду?
«Без бумажек». Я это запомнила. И улыбнулась — так, как улыбаюсь сложным клиентам: вежливо и насквозь. В моём отделе фраза «по знакомству, без чека» означает ровно одно. Кто-то везёт неликвид, который на честной полке не продать.
Под вечер того же дня я вернулась со смены и не узнала гостиную. В углу, там, где я ещё не дошла валиком, светилось свежее пятно — глянцевое, кремовое, чужое.
— Подкрасила тебе, — гордо доложила Тамара Семёновна. — А то стена облезлая, смотреть стыдно. У меня эмаль с собой была, хорошая, ещё с гаража осталась.
Я подошла, провела пальцем. ПФ-эмаль. Масляная, глянцевая, намертво. Поверх такой моя водоэмульсионка не ляжет — поползёт, как сметана с клеёнки. Чтобы выровнять угол, теперь надо счищать этот «подарок», грунтовать заново и сутки ждать.
— Тамара Семёновна, это эмаль для батарей. Под краску на стену её нельзя.
— Ой, да какая разница. Краска и краска.
Разница была ровно в одном лишнем дне работы. Но это, как и всё остальное, считалось мелочью, на которую я зря обращаю внимание.
Первой в полноценное наступление пошла свекровь. Обоями дело не кончилось — на третий день она взялась за мебель.
— Алён, ну что у вас так пусто? Голые стены, ни стенки нормальной, ни серванта. У людей вон как, а у вас — общежитие.
— Тамара Семёновна, мы так хотим. Меньше шкафов — больше воздуха.
— Воздухом сыт не будешь. Я тебе вот нарисовала, как лучше. — Она протянула листок, где наш диван переезжал к окну, а на его месте красовался «уголок для серванта».
— Спасибо. Только диван у окна выгорит за лето, а серванта у нас нет и не предвидится.
— Ну как знаешь. Я ж от души.
От души у Тамары Семёновны выходило ровно то, что было удобно Тамаре Семёновне.
Через день в дело вступил свёкор. Приволок две межкомнатные двери, в плёнке, гордый так, будто лично выпиливал их где-то в предгорьях Альп.
— Вот! Немецкие. Михалыч по двадцать одной отдал, по дружбе. У вас в магазинах такие под сорок, не меньше.
Я присела, отвернула плёнку на торце. Кромка, петельные выемки, наклейка с артикулом. Эти двери я выкладывала на витрину своими руками не далее как в прошлый вторник.
— Геннадий Иванович, они не немецкие. Это фабрика под Ногинском. У нас в зале такая же стоит четырнадцать тысяч. С гарантией и с доставкой.
Свёкор побагровел.
— Да что ты понимаешь! Михалыч сорок лет на базе!
— Охотно верю. Сорока лет как раз хватает, чтобы выучить, кому продать дверь со словом «немецкая» и накруткой в семь тысяч.
— Тьфу на тебя.
Свёкор унёс двери в коридор и демонстративно начал вешать одну прямо там, не дожидаясь, пока выровняют проём.
Вечером я рассказала про двери Наде — мы с ней восьмой год за соседними прилавками, и она повидала все виды человеческой доверчивости. Она только хмыкнула.
— Классика. «Знакомый с базы». Каждую неделю кто-нибудь тащит такую дверь обратно и спрашивает, почему перекосило. Просим чек — а в ответ: «так по-родственному же брали».
— Вот и у меня по-родственному.
— Алён, родня, которая экономит твои деньги без твоего спроса, — это не помощь. Это ревизия с правом подписи. — Надя помолчала и добавила тише: — Ты только мужа из этой истории не теряй. А то браки бьются не из-за свекровей, а из-за того, что муж в нужный момент глухой.
Я засмеялась. А дома смеяться расхотелось. Сидела на полу среди коробок с инструментом и ловила себя на странном чувстве: своё жильё, своя ипотека, а будто опять в гостях, где тебе объясняют, как держать вилку. Бесплатная помощь родни, кажется, самая дорогая из всех, что я знаю.
В тот день Артём вернулся за полночь, отмылся от сервиса и рухнул спать, не дойдя до ужина. Я всё-таки решилась. Артём лежал, отвернувшись к стене, тяжёлый от усталости, и по дыханию было слышно, что он ещё не уснул.
— Тём. Так дальше нельзя, — сказала я в темноту. — Они переделывают всё, что мы делаем. Твой отец на дверях уже четырнадцать тысяч сверху отдал — за слово «немецкие». А твоя мать заляпала мне угол эмалью для батарей.
— Ну а что я сделаю, — пробубнил он, не оборачиваясь. — Это родители. От души же. Не выгонять же их — обидятся ведь, ты сама знаешь, они с характером. Потерпи, через неделю уедут.
— Я не хочу терпеть в собственной квартире.
— Алён, ну не начинай. Я с шести на ногах.
Он уснул через минуту. А я ещё долго смотрела в потолок без люстры — её мы так и не повесили — и слушала, как за стеной с присвистом посапывает свёкор. Дом засыпал, а я считала: двери, угол с эмалью, лишний день, лишняя смена. Утром умылась холодной водой, глянула в зеркало на опухшие глаза и сказала себе: ладно. Раз муж пока не проснулся — буду считать за двоих.
Гроза собралась к пятнице. Прихожу с работы — а в коридоре башня из коробок. Двенадцать штук. Плитка.
— Сюрприз! — свекровь сияла, как новенький смеситель. — Гена с Михалычем договорились. На всю ванную хватит, да ещё и останется. Почти даром взяли!
Я открыла одну коробку, другую, третью. Вытащила по плитке из каждой, сложила рядом на полу.
Тон гулял от молочного к серовато-розовому. Калибр — то есть размер — отличался от коробки к коробке на пару миллиметров. Для пола это приговор: ровно не уложишь, швы разъедутся, и любой нормальный плиточник развернётся в дверях.
— Геннадий Иванович, это пересортица. Брак по размеру и по тону. Потому её и слили оптом «почти даром».
— Опять ты умничаешь! Нормальная плитка, глаза разуй!
— Чек есть?
Свёкор открыл рот. Закрыл. Чека, конечно, не было. Была мужская дружба, рукопожатие где-то на базе и двенадцать коробок, которые теперь ни вернуть, ни предъявить. Стало слышно, как в ванной капает тот самый, «починенный», кран.
Артём вернулся поздно, в куртке, пропахшей соляркой и кофе из автомата. Родители налетели первыми, в два голоса.
— Сынок, твоя жена держит нас за дураков! — свекровь уже промокала совершенно сухие глаза. — Мы стараемся, помогаем, а она нос воротит!
— Артём, скажи ей! — гудел свёкор. — Я три квартиры своими руками отремонтировал!
Я не стала перекрикивать. Молча положила на подоконник телефон с открытым каталогом нашего магазина и достала калькулятор — настоящий, рабочий, я с ним смены свожу.
— Артём. Две двери, которые купил твой отец, — по двадцать одной тысяче. Точно такие же у меня в зале — по четырнадцать, с гарантией. Плитка — двенадцать коробок брака, без чека, вернуть нельзя. Если коротко, «бесплатная помощь» вышла нам в лишние двадцать четыре тысячи. И ванную всё равно придётся перекладывать.
Артём молчал. Долго. Потом снял куртку, повесил на гвоздь и повернулся к отцу.
— Пап. А экономия-то где? Ты переплатил, а закрывать это мне — лишнюю смену брать. Это наша с Алёной квартира. И обои, и плитку, и двери выбирает она. Она с этим товаром по двенадцать часов на смене стоит, не ты и не я.
— Так я ж хотел как лучше! — свёкор аж привстал с табурета.
— Хотел бы как лучше — спросил бы сначала.
Свекровь поджала губы в ниточку.
— Ну прекрасно. Помогли, называется. Поехали, Гена, домой. Тут мы, оказывается, лишние.
— Никто не лишний, — сказала я. — Просто решаем здесь мы. А в гости приезжайте. Только уже как гости — а не как прорабы, дизайнеры и мастера в одном лице. И обои с веточками оставьте дома.
Свёкры обиженно развернулись и ушли к себе — почти строем, плечо к плечу. Из-за стены ещё долго доносилось приглушённое: вот же неблагодарные, всё им на блюдечке поднесли, а они ещё и недовольны. «Ноги моей больше в этом доме не будет», — хрипло пообещал свёкор. Тамара Семёновна, судя по звукам, похлопала его по плечу — успокаивала.
Уехали они наутро. Свёкор, уже с сумкой в руке, на выходе дёрнул ручку той самой «немецкой» двери, которую успел повесить. Ручка осталась у него в ладони. Он молча положил её на табурет у входной двери и буркнул, что так и надо — потом, мол, сами доустановите. Будто не отвалилась она у него в руке, а просто ждёт финального штриха.
Двери в итоге остались у нас — товар-то настоящий, ногинский, просто переплаченный. Возвращать их некуда: брал свёкор без чека, по дружбе, а без бумажки никакого возврата. Плитку я взяла заново — нормальную, со своей скидкой по пропуску сотрудника и с чеком. В отличие от Михалыча, бумажка у меня всегда найдётся. Угол с эмалью отшлифовала, загрунтовала и докрасила сама — за тот самый «лишний день».
А рулон обоев с веточками так и остался стоять в углу — Тамара Семёновна забыла его забрать. Я завезла его им на дачу. Пусть тёплые веточки греют тех, кто точно знает, как надо жить.
Через пару недель Тамара Семёновна позвонила. Не извиняться — про это в нашей семье не заведено. Спросила, как там «её» обои, прижились ли. Я сказала, что прижились — на даче, в коридоре, ровно там, где она и хотела их видеть. Повисла пауза. Потом она вздохнула и сообщила, что Михалыч, оказывается, ту же плитку ещё троим «по дружбе» сплавил, и один уже грозится разбираться. «Представляешь, какие люди пошли». Я представляла. Очень хорошо представляла.
За стеной сосед наконец перестал сверлить. Серые стены, которые свекровь окрестила приёмным покоем, вечером, под тёплой лампой, оказались ровно такими, как я хотела все эти три недели и две бессонные ночи. Тихими. Своими.
Вечером мы с Артёмом пили чай на кухне — той самой, где соль и кофе снова стояли там, где удобно мне. Ремонт почти доделали: ванную перебрали нормальной плиткой, а ту самую «немецкую» дверь Артём перевесил ровно и прикрутил ручку так, что теперь её хоть на буксире тащи. Он сидел, грея ладони о кружку, смотрел на серые стены и вдруг сказал, что, может, в эту комнату с её «приёмным покоем» мы когда-нибудь поставим детскую кроватку. Я не спорила. На этот раз спросить меня он не забыл.
Помощь — отличная штука. Особенно когда тебя сначала спросили, нужна ли она.
ПОЧЕМУ ВСЕ БОЯТСЯ ЗАДНЕГО ПРИВОДА ЗИМОЙ ??