На кухонном столе лежала чужая строительная рулетка. Рядом стояла невымытая кружка с остатками кофе. А на дорогих виниловых обоях цвета слоновой кости кто-то нарисовал три жирных карандашных крестика. Елена молча поставила пакет с продуктами на пол. Из спальни доносилось шарканье ног и бормотание.
Она прошла по коридору. В дверях спальни стояла Людмила Петровна. Свекровь задумчиво прикладывала к стене деревянную метровую линейку.
— Вы что делаете? — спросила Лена. Голос прозвучал сухо. Без приветствия.
Свекровь вздрогнула и выронила линейку. Та со стуком ударилась о немецкий ламинат. Лена мысленно поморщилась.
— Ой, Леночка, напугала. Явилась уже? А мы вот с Антошей решили прикинуть. Тут ниша хорошая. Если шкаф ваш убрать, моя тахта идеально встанет. А шкаф в гостиную сдвинете. Там места много.
Лена сжала лямку сумки так, что побелели костяшки.
— Ваша тахта? — переспросила она. — Какая еще тахта в моей спальне?
Людмила Петровна поджала тонкие губы. Взгляд её мгновенно потерял фальшивую ласковость.
— В вашей спальне, Елена Сергеевна, будет детская. Потом. А пока я поживу. Мы квартиру мою сдавать решили. Цены-то в две тысячи двадцать шестом году знаешь какие? Пятьдесят тысяч в месяц лишними не будут. Антоше машину менять пора.
Хлопнула входная дверь. В коридоре появился Антон. Он стягивал куртку, напевая что-то себе под нос. Увидел жену и мать друг напротив друга. Замер.
— О, Ленка, ты рано сегодня. В клинике отгул дали? — Он попытался улыбнуться. Улыбка вышла натянутой.
— Мне никто не давал отгул, — отрезала Елена. — Что происходит в моей квартире? Почему твоя мать рисует карандашом на моих обоях?
Антон тяжело вздохнул. Закатил глаза. Он ненавидел скандалы. Всегда прятался за фразу «ты усложняешь».
— Лен, давай без истерик с порога. Мама поживет с нами. Это временно. Года два, может три. Квартиру сдадим, деньги в семейный бюджет. Ты же сама пилила, что на отпуск копить долго.
— Ты привел мать жить к нам, даже не спросив меня?
— А почему я должен спрашивать разрешения в своем доме? — вдруг повысил голос Антон. Он шагнул вперед, закрывая собой мать.
Людмила Петровна довольно хмыкнула. Лена перевела взгляд с мужа на свекровь. Внутри что-то щелкнуло. Как тугой выключатель.
— В твоем доме? — тихо уточнила Лена. — Антон, мы купили эту коробку пять лет назад. Голый бетон. Тут даже стен внутренних не было.
— Моя мама дала на первый взнос два миллиона рублей! — чеканя каждое слово, заявил Тоха. — Без этих денег мы бы кредит не потянули. Это её квартира ровно настолько же, насколько наша.
— Два миллиона? — Лена рассмеялась. Коротко и резко. — А три миллиона четыреста пятьдесят тысяч из моего наследства, которые ушли на ремонт и мебель, ты забыл? Мой отец оставил мне дачу. Я её продала до копейки, чтобы мы жили как люди.
— Ой, не смеши людей! — подала голос Люда, выглядывая из-за плеча сына. — Поклеила бумажки на стены и хозяйкой себя возомнила. Мало ли кто унитаз покупал. Квартира на Антоше числится! Ипотеку он платит.
Это была правда. В бумагах основным заемщиком фигурировал Антон Викторович. Лена шла созаемщиком. Они тогда решили, что так проще ради налогового вычета.
— То есть, мое мнение ничего не значит? — Лена смотрела мужу прямо в глаза.
— Ленка, успокойся. Мы одна семья, — сменил тактику муж. Попытался обнять её, но она отступила на шаг. — Мама займет спальню. Мы пока в гостиной перекантуемся на диване. Ну что тебе, жалко? Пожилой человек.
— Мои вещи лежат в спальне.
— Перенесешь. Завтра воскресенье. Заодно полки в шкафу освободишь. У мамы много коробок.
Лена посмотрела на жирные крестики на стене. На выведенные под заказ дорогие розетки. На дубовые плинтуса.
— Нет, Антон. Твоя мать здесь жить не будет.
Муж покраснел. Его добродушное лицо исказила злоба.
— Знаешь что, Елена? Твоего здесь ничего нет! Ни-че-го! Метры куплены на мамины деньги и мои кредитные. А твои бумажки-чеки за унитазы и диваны — это пыль. Захочу — и мать сюда въедет. Захочу — сестру привезу. А не нравится — дверь там!
В коридоре повисла тишина. Слышно было только, как гудит холодильник. Тот самый двухдверный холодильник за двести тысяч, который Лена ждала два месяца из-за границы.
— Дверь там, значит? — повторила она.
— Именно. И давай без концертов. Завтра утром я уезжаю в Тверь в командировку на два дня. Возвращаюсь во вторник вечером. Мама приедет со мной. С вещами. Чтобы к этому времени комната была пустая. Поняла?
Он повернулся и пошел на кухню. Свекровь победно ухмыльнулась и засеменила следом за сыном.
Лена осталась стоять в коридоре. Внутри не было слез. Не было паники. Была только ледяная, абсолютная пустота. И злая ясность.
Утро воскресенья началось с шума воды. Антон принимал душ. Лена сидела на кухне. Она не спала всю ночь. Перед ней лежал планшет, калькулятор и толстая синяя папка с файлами.
Пять лет назад, когда они получили ключи от бетонной коробки, Лена взяла процесс в свои руки. Антон мотался по области по объектам, а она после работы ездила в строительные магазины. Она скрупулезно сохраняла все чеки. Каждый договор подряда. Каждую накладную на доставку кафеля, розеток, межкомнатных дверей, сантехники.
Цифра на калькуляторе мигала: 3 454 200 рублей. Ровно столько она вложила в этот «мамин бетон».
Антон вышел на кухню. От него пахло дорогим парфюмом. Тем самым, что Лена подарила ему на годовщину. На нем была рубашка, выглаженная её руками.
— Кофе сварила? — бросил он, застегивая запонки.
— Не варила, — ровно ответила Лена.
Антон фыркнул. Подошел к кофемашине. Нажал кнопку. Машина зажужжала.
— Опять дуешься? Детский сад, Ленка. Подуешься и перестанешь. Мама приедет во вторник в шесть вечера. Спальню освободи. Я заказал газель для ее вещей.
— Удачной дороги, — сказала она, не отрывая взгляда от калькулятора.
Антон залпом выпил кофе, бросил кружку в раковину. Звонко хлопнула входная дверь. Замок дважды щелкнул.
Лена подождала ровно десять минут. Потом взяла телефон и набрала номер. Гудки шли долго. Наконец трубку сняли.
— Да, Елена Сергеевна? Выходной же, — раздался хриплый мужской бас.
— Максим. Привет. Ты со своей бригадой сейчас на объекте или свободны?
Максим был тем самым прорабом, который делал им этот ремонт. Угрюмый мужик пятидесяти лет, знающий цену хорошему инструменту и честной работе. Они тогда сдружились. Лена всегда вовремя платила и привозила мужикам горячие обеды.
— Свободны до среды. Ждем, пока стяжка высохнет на проспекте. А что такое? Потекло что-то?
— Нет, Макс. Ничего не потекло. Мне нужен демонтаж. Полный.
— Кого демонтировать? — не понял прораб.
— Всю квартиру, Максим. Вы же всё это собирали? Вот теперь надо разобрать. Снять кухню, ламинат, натяжные потолки, двери, розетки, сантехнику. До состояния того самого бетона, который вы приняли от застройщика.
В трубке повисло долгое молчание. Макс прокашлялся.
— Лен… Ты в своем уме? Это же варварство. У тебя там двери массив дуба. Потолки мы грели, тянули. Ламинат на клеевой основе. Ты с мужем поругалась, что ли?
— Развожусь. Квартира оказалась его мамы. Мне было сказано, что моего здесь ничего нет. Я хочу забрать свои вещи. Оплата по двойному тарифу. За срочность. У вас есть сорок восемь часов. Во вторник в четыре часа дня тут должно быть пусто. Возьмешься?
Снова пауза.
— Макс, двести тысяч наличными. Сразу. Плюс грузчики с меня.
— Через час будем, — буркнул Максим.
К полудню в квартире стоял оглушительный шум.
Приехали шестеро мужиков в рабочих комбинезонах. Лена заказала три огромных фургона с грузчиками и оплатила аренду склада на окраине города на два месяца вперед.
Процесс пошел. Это оказалось куда быстрее, чем строить. Ломать — не строить.
— Леночка, кухня встроенная! — кричал Макс сквозь визг шуруповерта. — Если будем фасады отрывать вместе со столешницей из камня, мы тебе плитку на фартуке попортим!
— Сбивайте плитку! — кричала в ответ Лена. — Всю плитку до кирпича! Плитка тоже моя! Испанская! По три тысячи за квадрат!
Мужики переглянулись, пожали плечами и взяли в руки перфораторы.
Квартира умирала на глазах. Из спальни вынесли итальянскую кровать. Разобрали встроенный шкаф-купе. Любимое место Людмилы Петровны — та самая «хорошая ниша» — теперь зияла голыми пеноблоками.
Рабочие выдирали межкомнатные двери вместе с косяками. Обнажилась монтажная пена. Лена стояла в коридоре с блокнотом и вычеркивала позиции.
Светильники? Сняты. Обои? Лена лично взяла шпатель, намочила губку и начала сдирать плотный винил с ротбанда. Полосы с жирными карандашными крестиками летели в черные мусорные мешки на сто двадцать литров.
— Елена Сергеевна, унитаз тоже снимать? — крикнул один из сантехников.
Лена заглянула в ванную. Японский подвесный унитаз за восемьдесят тысяч. Инсталляция зашита в короб.
— Разбивайте короб. Откручивайте унитаз. Ванну с гидромассажем тоже отсоединить. Смесители скрутить.
— Вы ж его без воды оставите. Трубы надо глушить, — почесал затылок сантехник.
— Заглушите самыми дешевыми пластиковыми колпачками по сорок рублей. У меня записано: все коммуникации оплачивала я.
К вечеру воскресенья квартира стала напоминать зону боевых действий. В воздухе висела густая цементная пыль. Соседка снизу приходила ругаться из-за шума перфоратора. Грозилась вызвать участкового. Лена открыла дверь, показала паспорт с пропиской, свидетельство о браке и чек на работы. Соседка покрутила пальцем у виска и ушла.
На следующий день процесс продолжился. Выдирали дубовые плинтуса. Ламинат снимался тяжело, оставляя на бетонной стяжке ошметки клея и подложки.
Вещи Антона Лена собирала сама. Складывала в черные мусорные пакеты. Его дорогие костюмы, его галстуки, рубашки, трусы и носки. Она просто кидала их в пластиковый мешок и затягивала узел. Три мешка сиротливо встали в углу прихожей.
К двум часам дня вторника всё было закончено.
Последний фургон уехал на склад. Бригада Максима стояла в подъезде. Они молча курили, глядя на то, что осталось от уютного гнездышка.
Точнее, на то, чего не осталось.
В квартире не было ничего. Вообще ничего. Голый серый бетон на полу с разводами строительного клея. Ободранные стены с клочьями серой штукатурки. Из стен уныло торчали мотки проводов — Лена приказала выкрутить все розетки и выключатели бренда «Легран». Не было ни одной межкомнатной двери. Не было кухонного гарнитура.
Из ванной комнаты пропало всё. Остались лишь пластиковые обрубки труб и голая бетонная ниша. Даже зеркало отклеили от стены.
Было холодно. В ноябре батареи топили на совесть. Но Лена вспомнила, что итальянские чугунные радиаторы по двенадцать тысяч за секцию покупала она. Их тоже скрутили, поставив дешевые краны-заглушки на стояки. По квартире гулял ледяной ноябрьский сквозняк.
— Дверь входную снимаем? — хмуро спросил Макс, затушив сигарету.
Лена посмотрела на массивную стальную дверь с зеркальной панелью. Она отдала за неё сто двадцать тысяч.
— Снимаем, Макс. Петли срезайте.
— Ленка, ты жестокая баба. Оставишь его в открытой коробке зимой?
— Я не жестокая. Я справедливая. Пусть Антоша и Людочка охраняют мамин бетон сами.
Дверь сняли. Вместо неё Макс, по доброте душевной, приколотил к дверному проему кусок дешевой фанеры, найденный на помойке у дома. Припер его обломком кирпича изнутри.
Лена расплатилась с мужиками. Пожала каждому руку.
Она осталась одна. Сидела на дешевом рыбацком складном стульчике из «Декатлона». В сером бетоне эхо разносило каждое её движение. Часы на руке показывали 17:45.
Она ждала.
Шаги на лестничной клетке раздались без пяти шесть. Голоса были громкими.
— Осторожнее, грузчики! Осторожно несите, там хрусталь! — командовала Людмила Петровна.
— Да всё нормально, мам. Ставьте коробки здесь, в тамбуре, — гудел голос Антона.
Послышался звон ключей. Металлический стержень звякнул, но уперся в никуда. Антон чертыхнулся.
Лена встала. Подошла к проему, отодвинула ногой кирпич и отбросила фанеру в сторону.
Антон стоял на площадке с ключами в вытянутой руке. За ним пыхтела Людмила Петровна, сжимая в руках фикус в огромном горшке. Рядом два мрачных грузчика держали диван-книжку и три клетчатые сумки.
Они уставились на Лену. Затем их взгляды переместились за её спину.
Фикус выпал из рук Людмилы Петровны. Горшок раскололся с сухим хрустом. Земля рассыпалась по плитке подъезда.
Антон молчал. Его рот медленно открывался. Он моргнул. Потом еще раз. Он попытался заглянуть глубже в квартиру, но смотреть было не на что. Пустота. Серые пятна. Провода торчали из стен, словно мертвые черви. Осколки кирпича. Куски застывшей пены. Ни света, ни тепла, ни уюта. Абсолютный, стерильный ноль.
— Что… что это? — хрипло выдавил Антон Игоревич. Голос дрогнул и сорвался на писк.
— Ваша квартира, — спокойно ответила Елена. — Как ты и сказал. Моего здесь больше ничего нет. Только ваши два миллиона первоначального взноса в виде монолита. Я забрала свои вещи.
— Вещи?! — взвизгнула свекровь. Она схватилась за сердце и привалилась к стене. — Ты квартиру разнесла, уголовница! Дикие люди! Полиция! Я звоню в полицию! Ограбление!
Людмила Петровна судорожно начала рыться в сумочке, роняя на пол губную помаду и таблетки.
Лена скрестила руки на груди.
— Звоните, Людочка. Звоните. Только я участковому уже вчера всё показала. У меня папка чеков толщиной в палец. На каждый гвоздь, на каждую доску ламината и на каждый смеситель. Суд будет на моей стороне. Всё имущество приобретено на средства от продажи моей наследной дачи. Чеки есть. Выписки со счетов есть. Я забрала свое имущество.
Антон наконец отмер. Он шагнул вперед, прямо на землю от фикуса.
— Ленка… Ты ебнулась? Ты дверь входную сняла! Как мы тут спать будем?! Тут минус пять будет ночью!
— Не мои проблемы. У тебя кредит, ты и спи. Прижметесь с мамой друг к другу на её тахте, согреетесь. Окна пластиковые застройщик ставил, так что я их оставила. Не дует сильно.
— Где мои вещи?! — заорал Антон. Лицо его покрылось красными пятнами. — Мои костюмы! Мои документы!
Лена кивнула в угол прихожей. Там, на слое бетонной пыли, сиротливо жались три черных мусорных мешка на сто двадцать литров.
— Там. Всё твое там. Стиральную машину я тоже забрала, так что трусы придется в раковине стирать. Ой, стоп. Раковину я тоже забрала. Вода перекрыта. Туалет на улице, за углом в «Макдоналдсе». Бывшем «Вкусно и точка», в смысле.
Она взяла свою сумочку. Закинула на плечо.
— Ты… ты больная, Ленка, — прошептал муж. Он озирался по сторонам, и до него медленно доходил масштаб катастрофы. В его голове складывались цифры. Он должен банку еще четыре миллиона. А ремонт такого уровня сейчас, в двадцать шестом году, обойдется миллионов в пять. У него на карточке лежало от силы сто тысяч рублей.
Людмила Петровна застонала и сползла по стене.
— Антоша… Мне плохо. Дай воды.
— Нет воды, мама! — рявкнул он на нее так, что та вздрогнула. — Труб нет! Она всё срезала, эта стерва! Я на тебя в суд подам за порчу жилья!
Лена рассмеялась. Искренне и легко.
— Подавай. Только сначала дверь купи. А то у вас тут проходной двор. И да, ключи возвращать не буду, в этом нет смысла. Замков-то тоже нет.
Она пошла к лестнице. Два грузчика с диваном уважительно расступились, освобождая ей дорогу. Один из них проводил её взглядом, в котором читалось смешанное чувство ужаса и восхищения.
Лена спустилась на первый этаж, вышла на улицу и вдохнула морозный ноябрьский воздух. Где-то позади, на четвертом этаже, раздавался истеричный крик свекрови. Лена достала из кармана телефон, заблокировала номера мужа и его матери, и заказала такси. Впервые за долгие месяцы ей дышалось полной грудью.
А как бы поступили вы: оставили бы предателю хотя бы входную дверь с унитазом, или тоже забрали всё до последнего гвоздя?
— Твоя премия — это наши общие деньги! Маме на курорт нужна путевка, — заявил муж, протягивая руку за моей картой