Я выпрямилась, держась за поясницу. Стёпа тут же воспользовался тем, что я отвернулась, и сунул в рот горсть мокрого песка.
– Стёпа, выплюнь! – я полезла ему в рот пальцем.
Он выплюнул, заревел. Мокрый песок растёкся по подбородку, по футболке, по моим шортам. Через сорок минут такси. Мы улетали после двух недель, которые Римма Андреевна с первого дня называла своими заслуженными каникулами.
Я зашла в номер. Наша комната – десять квадратов, кровать, детская раскладушка, чемодан, раскрытый на две половины: моя и Стёпина. Серёжина половина стояла в углу аккуратной стопкой – он собрался с вечера, потому что утром хотел ещё раз искупаться.
Римма Андреевна жила в соседнем номере, таком же, только с балконом. Когда мы бронировали комнаты в этом частном пансионате, свекровь сказала: ‘Я буду по утрам забирать Стёпу к себе, дай вам с Серёжей хоть позавтракать по-человечески’.
Сейчас она стояла в дверях нашей комнаты с пляжной сумкой через плечо и смотрела, как я выковыриваю песок у сына изо рта.
– Катя, ну ты его запустила, – она кивнула на Стёпу. – Смотри, весь мокрый. Спать в самолёте будет – простудится.
Я ничего не ответила. Стёпа обхватил меня ногами за талию и прижался мокрой головой к плечу. От его волос пахло солью и детским шампунем.
Серёжа вернулся с моря через пятнадцать минут, загорелый, довольный, с каплями воды на плечах. Бросил ласты в сумку, поцеловал Стёпу в макушку и сказал:
– Я готов. Мам, ты как?
– Я-то готова, – Римма Андреевна поправила платок, хотя он и так сидел идеально. – Вот невестка наша всё раскладывает. Я ей ещё вчера говорила: собирайся заранее. Нет, утром бегает.
Я открыла рот и закрыла. Потому что вчера я собиралась. И позавчера собиралась. Но Стёпа в два года не сидит на месте. Он залезает в чемодан, выкидывает вещи, требует яблоко, потом пюре, потом кашу, потом горшок. Кашу он есть не будет, потому что она с комочками, и я иду мыть тарелку. Возвращаюсь – чемодан перевёрнут, футболки лежат в луже сока. Серёжа это видел. Римма Андреевна – нет. Потому что она в этот момент лежала на балконе с книгой.
Стёпа снова захныкал. Я взяла его на руки, прижала к себе и стала ходить по комнате, укачивая.
– Катя, собери уже чемодан, – сказал Серёжа. – Такси ждать не будет.
– Я собираю.
– Ты ходишь.
– Я хожу, потому что твой сын не хочет сидеть на горшке, не хочет есть и не хочет собираться. Мне его в такси сажать – он должен поесть. Я сейчас.
Римма Андреевна вздохнула. Взяла со столика свой журнал, свернула в трубочку и вышла. Я услышала, как хлопнула дверь соседнего номера.
Серёжа сел на край кровати и стал молча складывать свои вещи. Он работал менеджером по снабжению в дорожно-строительной компании, привык всё раскладывать по порядку: крепёж к крепежу, накладные к накладным. Семейный отпуск он тоже спланировал. Полгода выбирал место. Пансионат в частном секторе, пятнадцать минут до моря, своя кухня, три комнаты, цена за две недели – сто двадцать тысяч. Я работала педагогом в технологическом колледже, моя зарплата была скромнее, чем у Серёжи, и основная часть расходов легла на него. Но я тоже откладывала: летом у педагогов отпуск длинный, а денег – половина ставки. Я перевела Серёже сорок тысяч со своего счёта, он добавил остальное. Римма Андреевна, когда узнала, что мы снимаем пансионат, предложила:
– Возьмите меня. Я помогу со Стёпой. Вы отдохнёте, на море сходите, вспомните, каково это – вдвоём. Я всю жизнь на двух работах, теперь хочу внуку посвятить.
Мы согласились. Я – потому что действительно вымоталась за год. Серёжа – потому что мать. Комнату ей оплатили мы, из общего бюджета. Дополнительные двадцать четыре тысячи.
В первый день мы приехали в десять утра. Пансионат оказался чистым, свежевыкрашенным, с виноградной беседкой во дворе. Римма Андреевна вышла из машины, огляделась и сказала:
– Ну что, я на заслуженном отдыхе. Всю жизнь трудилась – теперь имею право полежать.
Я списала это на шутку. Человек в возрасте, шестьдесят лет, сорок лет в бухгалтерии на двух ставках – конечно, устала. Пусть отдохнёт. День, два, три.
В первый вечер я купала Стёпу в тазике, потому что ванночки в номере не было. Нагрела три чайника, разбавила холодной водой, посадила сына в таз. Он брызгался, визжал, я стояла на коленях, мокрая с головы до ног. Серёжа в этот момент разбирал сумки. Римма Андреевна сидела в беседке с книгой.
– Римма Андреевна, вы не могли бы подержать полотенце? – крикнула я через двор.
– Катя, я только прилегла. Ты сама справишься.
Я справилась. Стёпа заснул в десять вечера. Я легла в одиннадцать. В семь утра он проснулся. Серёжа спал. Римма Андреевна, когда мы с ней столкнулись в кухне в восемь, сделала себе чай, взяла крекер и сказала:
– Катя, ты не вари Стёпе кашу на плите, тут плита старая, пригорит. Лучше в микроволновке разогрей, я вчера видела, в шкафу пакеты с растворимой.
Я разогрела кашу в микроволновке. Стёпа съел три ложки и выплюнул. Я пошла на пляж с сумкой, полной подгузников, влажных салфеток, запасной панамки, полотенца, совочка, формочек, бутылки воды и перекуса. Римма Андреевна шла рядом налегке. На пляже она расстелила полотенце и легла.
– Я пока схожу окунусь, – сказала она. – А ты тут со Стёпой.
Вода была прохладная, ветер поднимал волну, Стёпа хотел за мной, но я боялась, что его собьёт с ног. Я держала его за руку, он вырывался, падал, нахлебался воды, заплакал. Я вынесла его на берег, закутала в полотенце. Римма Андреевна лежала с закрытыми глазами.
Так прошёл первый день. Потом второй. Потом третий.
На третий день Серёжа утром сказал:
– Мам, может, ты со Стёпой посидишь? Мы с Катей хотели вдвоём на рынок сходить, морепродуктов купить.
Римма Андреевна отложила журнал:
– Серёж, я сюда ехала отдыхать. Я всю жизнь на огороде и в бухгалтерии, я устаю. Вы молодые, у вас сил полно.
Серёжа посмотрел на меня. Я пожала плечами. Мы пошли на рынок втроём, Стёпа уснул у Серёжи на плече, и мы купили креветок. Вечером я чистила их на кухне, пока Римма Андреевна сидела в беседке с соседкой по пансионату, такой же женщиной лет шестидесяти, и они обсуждали, как хорошо, что дети наконец выросли и теперь можно пожить для себя.
На пятый день я поняла, что устала больше, чем за весь учебный год. В колледже у меня было триста студентов, две группы вечерников, зачётная неделя, курсовые, постоянные звонки родителей. Но там хотя бы в шесть вечера я сдавала смену и ехала домой. Здесь смена не заканчивалась. Я просыпалась в семь: кормила, умывала, одевала, вела на пляж, сторожила у воды, строила замки, рыла ямы, собирала ракушки. Несла обратно, мыла, кормила обедом, укладывала на дневной сон, сидела рядом – в незнакомом месте Стёпа боялся засыпать один. Потом снова пляж, снова ужин, снова купание в тазу, снова укачивание. В девять вечера я падала на кровать и лежала, глядя в потолок. Серёжа в это время сидел в беседке с телефоном, проверял рабочую почту или разговаривал с матерью.
На седьмой день я не выдержала и сказала Серёже, когда мы остались вдвоём в номере:
– Твоя мать ни разу не взяла Стёпу. Ни разу. Даже на полчаса.
Серёжа помолчал. Он лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел в телефон.
– Она устала, Кать. Ей шестьдесят. Она всю жизнь трудилась.
– Ты тоже трудишься. Я тоже тружусь. Но я не лежу с книгой, пока мой ребёнок ест песок.
– Она сказала, что поможет, – Серёжа повернулся ко мне. – Она имела в виду – на кухне, по мелочи. Ты же не думала, что она будет за ним бегать?
Я думала. Я думала именно это. Потому что она сказала: ‘Я помогу со Стёпой, вы отдохнёте’. Это её слова. Не ‘я помогу сварить суп’. Не ‘я посижу с ним, пока ты сходишь в душ’. Она сказала: ‘Я помогу со Стёпой’. И я ей поверила.
На восьмой день Стёпа стал вялым, отказывался от еды, просился на руки. Я сидела с ним в номере до обеда. В обед пришла Римма Андреевна, постояла в дверях и сказала:
– Это смена обстановки. Пройдёт. Ты ему дай попить побольше.
И ушла на пляж.
Я сидела с горячим Стёпой на руках, смотрела в стену и считала дни до отъезда. Их оставалось шесть.
На девятый день Стёпа ожил, всё покатилось по прежнему кругу. Пляж, песок, таз, каша. Я уже не просила Римму Андреевну ни о чём. Серёжа пару раз пытался подключить её к внуку.
– Мам, пойдём с нами в море, Стёпа хочет, чтобы ты посмотрела, как он плавает.
– Ой, я лучше отсюда посмотрю. Вода холодная.
Стёпа в свои два года действительно научился держаться на воде в нарукавниках. Серёжа учил его по вечерам, когда я наконец могла посидеть на полотенце одна. Но Римма Андреевна этого не видела. Она читала очередной журнал, купленный в ларьке у остановки, и ела абрикосы.
На одиннадцатый день я поймала себя на мысли, что избегаю смотреть на свекровь. Не потому, что злюсь. А потому, что не хочу видеть, как она спокойно лежит в шезлонге, пока я вытираю Стёпе нос, наливаю сок, отмываю песок из-под ногтей и одновременно отвечаю на сообщение куратора из колледжа – они там переделывали расписание на сентябрь, и я нужна была для согласования. Я сидела на корточках перед Стёпой, одной рукой держала телефон, другой – сок, и думала: ‘Если я сейчас упаду в обморок, она даже не заметит’.
Заметил Серёжа. Он вернулся с моря, увидел меня с телефоном и соком и сказал:
– Дай сюда.
Он забрал сок, посадил Стёпу на скамейку и стал поить. Я дописала сообщение. Мы встретились глазами. Серёжа ничего не сказал, но я увидела, как он посмотрел в сторону беседки, где сидела его мать.
Вечером он сам пошёл к ней. Я сидела в номере, укладывала Стёпу. Слышала голоса через стену – не слова, только интонации. Серёжа говорил спокойно, как всегда на переговорах. Римма Андреевна отвечала громче. Потом дверь хлопнула. Серёжа вернулся.
– Я ей сказал, что завтра мы идём на экскурсию вдвоём, пусть она посидит со Стёпой три часа.
– И что она?
– Сказала: ‘Я не для того сюда ехала, чтобы в четырёх стенах сидеть. Я хочу на море’.
Я кивнула. Мы никуда не пошли. На экскурсию я съездила сама – в последний день, когда Серёжа остался со Стёпой. Римма Андреевна в это время загорала.
В день отъезда я стояла в комнате, пытаясь одной рукой застегнуть чемодан, а другой – придерживать Стёпу, который пытался залезть в этот чемодан с ногами. Серёжа выносил сумки в коридор. Римма Андреевна сидела на стуле у входа в пансионат с дорожной сумкой у ног. Когда я наконец вышла, держа Стёпу на бедре, она поднялась, отряхнула платье и сказала:
– Ну что, хорошие были каникулы?
Я замерла. Стёпа дёрнул меня за волосы.
– Хорошие, – сказала я. – Я очень отдохнула.
Римма Андреевна улыбнулась. Она не услышала. Или не захотела слышать.
В самолёте Стёпа сидел у меня на коленях и рисовал пальцем по стеклу иллюминатора. Серёжа сидел через проход. Римма Андреевна – позади. Я смотрела, как облака наползают на крыло, и думала про две большие разницы. Про слова и про дело. Про то, как человек говорит: ‘Я помогу’, – и ты уже мысленно распределяешь часы, планируешь время, высвобождаешь кусочек свободы. А потом оказывается, что помощи не будет. И самое тяжёлое – не то, что ты устала. Самое тяжёлое – что ты поверила.
Дома, когда мы разбирали чемоданы, Серёжа спросил:
– Кать, ты на неё обижена?
Я достала Стёпины футболки, пропахшие морем, и стала складывать в стиральную машину.
– Я не обижена, Серёж. Я просто больше не поеду с ней в отпуск.
– Она хотела как лучше.
– Она хотела на море. Бесплатно.
Серёжа промолчал. Он стоял в дверях ванной и смотрел, как я загружаю вещи. Потом сказал:
– Она действительно устала. Она неважно себя чувствует. Она не может бегать за двухлеткой.
– Тогда зачем она сказала, что поможет? – я выпрямилась и повернулась к нему. – Зачем обещать? Я бы поехала втроём и не рассчитывала на помощь. И не злилась бы. И не ждала бы ничего. Но она сама вызвалась. Сама сказала: ‘Берите меня, я помогу’. А теперь ты мне говоришь: ‘Она не может бегать’. Когда ты это понял, Серёж? Когда мы уже заплатили за её комнату или когда она отказалась посидеть с внуком, который плохо себя чувствовал?
У Серёжи был вид человека, который не хочет ссориться, но и правду сказать не решается.
– Я понял на третий день. Когда она мне сказала, что каникулы – это её заслуженный отдых, а не твой.
– И ты мне не сказал?
– Я думал, всё образуется. Думал, ты попросишь, и она поможет.
– Я просила. Много раз.
Серёжа опустил глаза.
– Я не слышал.
– Ты не слушал, – я закрыла дверцу стиральной машины и нажала кнопку. Машина загудела, набирая воду. – Ты всё время был на море, или в беседке с телефоном, или разговаривал с ней. Ты не видел, что я делаю. А я делала всё. Две недели. Без единого выходного.
Серёжа подошёл и обнял меня. Я стояла прямо, не отвечая на объятие. Он вздохнул и сказал:
– Больше не повторится.
И это действительно не повторилось. На следующий год мы поехали втроём, и это был совсем другой отпуск. Серёжа брал Стёпу на два часа утром, я в это время плавала. Потом я брала Стёпу на два часа после обеда, и Серёжа уходил на рынок или просто спал. Мы делили время поровну. Да, мы не ходили вдвоём на экскурсии, но я хотя бы высыпалась. А ещё через год к нам напросилась моя мама, Светлана Николаевна. Я долго думала. Помнила прошлый опыт и боялась повторения.
– Катя, ну что ты как неродная, – сказала она по телефону. – Я с внуком хочу побыть. Вы отдыхайте, я за Степаном посмотрю.
Я согласилась не сразу. Но мама работала в регистратуре, потом вышла на пенсию, скучала без дела, и я подумала: попробуем.
Светлана Николаевна приехала с чемоданом, в котором, кроме её вещей, лежали книжка для Стёпы, альбом для рисования и коробка цветных карандашей. В первый же вечер она сказала:
– Значит так. Я с вами на море не хожу. Я с утра иду на пляж со Стёпой, а вы спите. Потом я привожу его на обед, и дальше – ваша очередь. Договорились?
Я посмотрела на Серёжу. Он пожал плечами и улыбнулся.
Так и жили. Светлана Николаевна в семь утра забирала сонного Стёпу в свой номер, кормила кашей, вела на пляж. Я просыпалась в девять. Первый раз за три года. Я лежала в кровати, слушала, как за окном шумит море, и не верила, что мне никуда не надо бежать. Серёжа поворачивался, обнимал меня, и мы ещё час валялись, разговаривая о чём-то неважном. Потом шли завтракать. Потом спускались на пляж, где Светлана Николаевна строила со Стёпой уже третий по счёту замок.
– Мам, давай я тебя сменю.
– Сиди уж, – отмахивалась она. – У нас тут ответственный объект. Стёпа, покажи маме ров.
Стёпа показывал. Я садилась рядом, и какое-то время мы копали все вместе. Потом я шла плавать. Одна. Вода держала меня, и я плыла, глядя в небо, и чувствовала, как с плеч сползает усталость.
Один раз мы с Серёжей даже сходили на экскурсию вдвоём. Всего на полдня, в соседний город. Светлана Николаевна осталась со Стёпой. Когда мы вернулись, Стёпа спал, а мама сидела на балконе и вязала.
– Ну как? – спросила она, не поднимая глаз от спиц.
– Отлично, мам. Спасибо тебе.
– Да ладно, – она улыбнулась. – Я ж для этого и ехала. Вы молодые, вам тоже надо отдыхать. Я своё отгуляла, теперь ваша очередь.
И я вспомнила Римму Андреевну. Вспомнила её слова про заслуженный отдых и про то, что она всю жизнь трудилась. Моя мама тоже трудилась. Тридцать лет в регистратуре. Но она не говорила ‘я устала’ каждые полчаса. Она не обещала помочь, а потом не делала. Она просто взяла и помогла.
Когда мы вернулись домой, я позвонила Римме Андреевне. Мы не разговаривали месяц после прошлого отпуска, потом отношения восстановились – внешне. Звонки раз в неделю, поздравления с праздниками. Она спрашивала про Стёпу, я рассказывала. Но приглашать её куда-либо вместе я больше не собиралась.
– Римма Андреевна, как вы поживаете?
– Да ничего, Катя, держусь. Спина только беспокоит. Вы как съездили?
– Хорошо. Море тёплое, Стёпа накупался.
– А я вот в этом году никуда не поехала, – она сделала паузу. – Думала, может, в следующем вместе махнём?
Я представила, как снова собираю чемодан, как сижу в номере со Стёпой, которому нездоровится, как Римма Андреевна лежит на балконе с журналом.
– Римма Андреевна, – сказала я спокойно, – спасибо, но мы теперь ездим или втроём, или с моей мамой.
Тишина. Долгая.
– Ну как знаешь, – сказала она и положила трубку.
Вечером позвонил Серёже – он был в командировке. Я пересказала разговор.
– Она обиделась, – сказал он.
– Да. А я – нет. Я больше не обижаюсь. Я просто знаю, что слова и дело – это разные вещи. И я не хочу больше проверять это на себе.
Серёжа помолчал.
– Ты права, Кать. Я тогда, в прошлый раз, не до конца понимал. Думал, ты преувеличиваешь. А потом Светлана Николаевна показала, как бывает. Я сравнил. Извини.
– За что?
– За то, что не поддержал тебя тогда. За то, что не заметил вовремя.
Я сидела на кухне, смотрела на Стёпин рисунок, прикреплённый к холодильнику магнитом, и думала: как странно устроена жизнь. Мы можем годами обижаться на человека, который подвёл нас словом. А можем просто перестать брать его с собой на море. И это не месть. Это просто правильный выбор.
Сейчас Стёпе шесть. Мы только что вернулись из очередного отпуска. Ездили с моей мамой. Серёжа нашёл пансионат получше, с бассейном и детской площадкой. Светлана Николаевна каждое утро забирала Стёпу и уходила с ним на зарядку. Я спала до девяти. Серёжа читал по утрам книгу. Я не помню, когда в последний раз видела его таким отдохнувшим.
Римме Андреевне мы привезли сувенир – керамическую тарелку ручной работы с рынка. Она поставила её в шкаф. Когда мы зашли в гости, она усадила Стёпу за стол, налила чай и спросила:
– Ну что, Стёпа, рассказывай. Хорошо отдохнули?
– Да, бабушка! – Стёпа замахал руками. – А ты почему с нами не ездишь?
Римма Андреевна посмотрела на меня. Я спокойно выдержала взгляд. Она отвела глаза первой и сказала:
– Я уже своё отъездила.
И это была правда. Только поняли мы её по-разному.
Я часто вспоминаю тот разговор у моря. ‘Хорошие были каникулы?’ – спросила она тогда. Я ответила: ‘Хорошие’. И сейчас, спустя четыре года, могу сказать честно: каникулы действительно стали хорошими. С тех пор как я перестала ждать помощи от тех, кто не собирается помогать.
— В этой квартире всё будет по маминым правилам! — крикнул он, но по итогу остался один и с долгами