Ольга готовила этот ужин три дня. Собрала всех за одним столом, как мечтала. Но когда гости замолчали и она нажала «запись» на телефоне, выяснилось, что некоторые слова лучше не произносить вслух.
Салат она резала с четырёх утра. Не потому что не успевала, а потому что не спалось.
Ольга стояла у разделочной доски, чувствовала холод плитки под босыми ступнями и слушала, как за стеной храпит Виктор. Мерно, с присвистом, на выдохе. Четырнадцать лет этого звука. Она могла бы воспроизвести его с закрытыми глазами.
Нож стучал по доске. Огурцы, помидоры, перец. Запах укропа щекотал нос, и Ольга щурилась, хотя свет на кухне был тусклый. Одна лампочка из трёх перегорела ещё в марте. Виктор обещал заменить.
Идея с ужином появилась две недели назад. Не праздник даже, не юбилей. Просто собрать всех. Мать, свекровь, сестру Виктора, племянника. И Дашу, подругу со школы, которая последний раз приходила к ним на новоселье, семь лет назад.
Ольга написала каждому отдельно. Подбирала слова, будто приглашала не на ужин, а на что-то важное. Может, так и было.
Мать ответила голосовым на четыре минуты: половина про давление, половина про то, что картошку лучше запечь, а не варить. Свекровь написала сухо: «Буду к шести». Без точки в конце, без смайлика. Галина Петровна не признавала смайлики. Она вообще мало что признавала.
Даша прислала три восклицательных знака и сердечко.
Виктор узнал последним.
— Зачем? — спросил он, не отрываясь от телефона.
— Хочу.
— Ну хочешь, делай.
Он перевернулся на другой бок. Ольга стояла в дверях спальни и смотрела на его спину в серой футболке. Позвонки выступали под тканью, как горная гряда в миниатюре. Она помнила время, когда касалась этих позвонков губами. Не помнила когда перестала.
Утро перед ужином пахло тестом и ванилью. Ольга месила, раскатывала, лепила пирожки с капустой и с яйцом, двумя партиями, потому что свекровь не ела яйца. Аллергия. Или принцип. За четырнадцать лет Ольга так и не разобралась.
Алиса, дочь, выползла из комнаты в половине одиннадцатого. Двенадцать лет, длинные ноги в пижамных штанах с кактусами, волосы спутанные, глаза щёлочками.
— Мам, чего так рано шумишь?
— Половина одиннадцатого.
— Суббота же.
Алиса плюхнулась на табуретку и подпёрла щёку кулаком. Ольга поставила перед ней кружку с какао. Белую, с отколотым краем. Дочь пила только из неё.
— Кто придёт-то?
— Все.
— Бабушка Галя тоже?
— Тоже.
Алиса скривилась. Не зло, скорее рефлекторно. Как человек, который знает, что предстоит, и не может это отменить.
— Она опять будет говорить, что я сутулюсь.
— Может, не будет.
— Мам.
— Ладно. Будет. Но ты продержишься.
Алиса отпила какао. На верхней губе осталась коричневая полоска. Ольга чуть не сказала «вытри», но промолчала. Пусть будет так. Суббота же.
Виктор проснулся к часу. Вышел в кухню, посмотрел на стол, заваленный нарезками, на три салата в мисках, на пирожки под полотенцем.
— Армию кормишь?
— Семью.
Он хмыкнул. Налил себе кофе из турки, которую Ольга сварила полтора часа назад. Кофе был холодный. Виктор выпил не поморщившись.
Он был невысокий, метр семьдесят два, с залысинами над висками и руками, которые всегда казались слишком большими для его тела. Руки мастерового, говорила свекровь. Виктор работал логистом и ничего руками не делал, кроме как листал телефон.
— Помочь? — спросил он.
— Скатерть погладь.
— Какую?
— Белую. В шкафу, вторая полка.
Он ушёл. Через десять минут вернулся без скатерти.
— Утюг где?
— Где всегда.
— А где всегда?
Ольга вытерла руки о передник. Мука просыпалась на пол. Она чувствовала каждую крупинку под ногами.
— На антресоли, в коробке от обуви. Левая сторона.
Виктор снова ушёл. Вернулся через двадцать минут с мятой скатертью и утюгом.
— Он не греется.
— Кнопку нажми. Красную.
Ольга сказала это спокойно. Так она говорила всё последние несколько лет: спокойно, ровно, без нажима. Как будто любое повышение голоса требовало сил, которых не было.
Первой приехала мать. Зинаида Аркадьевна, шестьдесят три года, крупная, с короткой стрижкой, покрашенной в медный. Она вошла, сняла сапоги у порога, оглядела коридор.
— Обои те же?
— Те же, мам.
— Пятый год.
— Шестой.
Зинаида Аркадьевна прошла в кухню. Понюхала воздух. Ольга знала: сейчас будет ревизия.
— Мясо с чем?
— С черносливом.
— А картошку?
— Запекла.
Мать кивнула. Одобрение выражалось отсутствием критики. Ольга к этому привыкла давно. В детстве обижалась. Потом перестала. Потом снова начала. Сейчас просто считала кивки.
— Виктор где?
— Скатерть гладит.
Зинаида Аркадьевна подняла бровь. Левую, ту, что была чуть выше правой от природы. Ольга знала это лицо: «ну-ну, посмотрим».
— Помочь?
— Нарежь хлеб.
Мать взяла нож. Резала тонко, ровно, как по линейке. Привычка из молодости, когда хлеб экономили. Ольга смотрела на её руки, широкие, в мелких трещинах у костяшек, с обручальным кольцом, которое давно не снималось с пальца. Отец умер девять лет назад. Кольцо осталось.
Галина Петровна позвонила в дверь ровно в шесть. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Она стояла на пороге в тёмно-синем платье с белым воротничком, как будто пришла на собрание, а не на ужин. Волосы убраны в пучок. Губы поджаты. В руках пакет.
— Принесла холодец.
— Спасибо, Галина Петровна.
— Свой. Не магазинный.
Ольга приняла пакет. Холодец был тяжёлый, в стеклянной банке, замотанной газетой. Пальцы стали холодными от прикосновения.
Свекровь прошла в комнату, осмотрела стол. Белая скатерть, тарелки, салфетки. Виктор всё-таки погладил.
— Красиво, — сказала Галина Петровна.
Это было слово, которое она произносила раз в полгода. Ольга мысленно поставила галочку.
Потом пришла Марина, сестра Виктора. С ней племянник Костя, шестнадцать лет, в наушниках, с телефоном в руке. Марина поцеловала Ольгу в щёку. От неё пахло духами, сладкими, густыми, с чем-то цветочным.
— Костя, поздоровайся.
— Здрасте.
Один наушник он вынул. Второй остался.
Даша опоздала на двадцать минут. Влетела в прихожую, в расстёгнутом пальто, с бутылкой вина и пакетом мандаринов.
— Пробки, кошмар. Оля, ты красотка. Стол, обалдеть.
Она обняла Ольгу. Крепко, обеими руками. Ольга на секунду закрыла глаза. Даша пахла холодным воздухом и мандариновой коркой. Это был запах другой жизни, той, в которой люди опаздывают, потому что живут, а не потому что не хотят приходить.
Сели за стол. Семь человек, если считать Алису. Ольга расставляла тарелки и чувствовала, как что-то гудит внутри. Не тревога. Не радость. Что-то среднее, как звук холодильника: привыкаешь и не слышишь, пока не выключат.
Первые пятнадцать минут всё шло хорошо. Зинаида Аркадьевна хвалила мясо. Даша рассказывала про отпуск в Калининграде. Костя ел молча и быстро. Марина подливала себе вино.
Виктор сидел в торце стола и ковырял салат вилкой.
— Вкусно, Оль, — сказал он.
Она кивнула. Это был их язык последних лет: минимум слов, максимум вежливости. Как люди, которые живут в одном номере в отеле: всё чисто, всё аккуратно, ничего лишнего.
Галина Петровна ела холодец. Свой. Ложкой, аккуратно, промакивая губы салфеткой после каждого второго куска.
— Алиса, выпрямись.
Вот оно. Ольга даже не повернула голову. Алиса вздохнула, но выпрямилась.
— Бабушка Галя, я ровно сижу.
— Нет. Лопатки торчат.
— Это нормально, мам, — вставил Виктор.
Галина Петровна посмотрела на сына. Быстрый взгляд, как шов: раз, и обратно.
— Я ничего не говорю. Просто здоровье.
Марина потянулась за бутылкой.
— Давайте не будем, а? Хороший вечер.
Тишина. Секунда, две, три. Ольга слышала, как тикают часы на стене. Старые, с кукушкой, которая давно не куковала. Виктор обещал починить.
Разговор возобновился, но как-то вбок. Зинаида Аркадьевна спросила Марину про работу. Марина ответила коротко: «Нормально». Даша пыталась рассказать смешную историю про коллегу, но никто не засмеялся, и она оборвала на полуслове.
Ольга ловила это на лету. Каждый взгляд, каждую паузу. Как Виктор отодвигает тарелку, хотя не доел. Как Галина Петровна поправляет салфетку. Как мать смотрит в окно, хотя за окном темно и смотреть не на что.
Они все были здесь. За одним столом. И каждый был в своей капсуле, запаянной так плотно, что звук не проходил.
— Может, чай? — предложила Ольга.
— Давай, — сказала Даша.
Остальные промолчали. Молчание было ответом.
Ольга встала, пошла на кухню. Чайник зашумел. Она стояла, прислонившись к столешнице, и смотрела на пар, поднимающийся из носика. Пар кружился, менял форму, исчезал. Красивое, бессмысленное движение.
Из комнаты доносились обрывки. Голос Марины, что-то про школу Кости. Голос матери, что-то про соседку. Два монолога, параллельных, не пересекающихся.
Ольга достала телефон из кармана фартука. Посмотрела на экран. Семь двадцать три вечера. Суббота. Она готовила этот ужин три дня.
Она вернулась с чаем и пирожками. Расставила чашки. Алиса уже сидела с телефоном, Костя тоже. Два подростка в параллельных вселенных.
Галина Петровна взяла пирожок. Надкусила.
— С капустой?
— С капустой.
— Хороший. Тесто поднялось.
Вторая похвала за вечер. Ольга подумала, что нужно записать дату.
Виктор пил чай и молчал. Он умел молчать так, что это заполняло комнату. Не агрессивно, не демонстративно. Просто его молчание было плотным, как вата, и в нём глохли чужие слова.
Зинаида Аркадьевна попробовала пирожок с яйцом.
— Пересолила чуть.
— Правда?
— Чуть-чуть. Еле заметно.
Еле заметно. Ольга знала: мать скажет об этом ещё раз, по телефону, завтра. И добавит: «Я не критикую, просто говорю».
Даша посмотрела на Ольгу. Долго, внимательно, как смотрят люди, которые знают тебя с первого класса и видят то, чего не видят родственники.
— Оль, ты сама-то как?
Простой вопрос. Четыре слова. Ольга открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Нормально.
— Точно?
— Точно.
Даша не поверила. Это было видно по тому, как она положила вилку: аккуратно, параллельно краю тарелки, как закладку в книге, к которой вернётся.
В половине восьмого Ольга поняла, что не может больше.
Не кричать, не плакать, не уйти. Не может больше делать вид, что этот стол, эти люди, этот вечер — то, что она хотела. Она хотела другого. Чего именно, Ольга не могла сформулировать. Но точно не этого.
Все ели, пили, произносили слова. И при этом молчали. Каждый о своём.
Виктор молчал о том, что на работе сокращения и он может попасть в список. Ольга знала: видела письмо в его почте, когда искала квитанцию за электричество. Он не сказал ей. Она не спросила.
Галина Петровна молчала о том, что ходила к врачу на прошлой неделе и ждала результатов. Марина обмолвилась по телефону. Ольга не подала виду.
Зинаида Аркадьевна молчала о том, что продала дачу. Ольга узнала случайно, от соседки. Мать не объяснила зачем.
Марина молчала о разводе, который тянулся уже полгода. Костя знал. Остальные делали вид, что не знают.
Все молчали. И это молчание висело над столом, как люстра: привычное, тяжёлое, незаметное, пока не рухнет.
Ольга сидела и считала молчания. Одно, два, три, четыре, пять. Пять человек, пять секретов, одна скатерть.
Потом было вот что.
Ольга достала телефон. Положила на стол. Экраном вверх, рядом со своей тарелкой, между солонкой и хлебницей.
— Я хочу записать, — сказала она.
Все посмотрели.
— Что записать? — спросил Виктор.
— Нас. Этот ужин. Как мы сидим.
Тишина. Другая, не та, что была раньше. Та была привычная. Эта была напряжённая, как провод.
— Зачем? — спросила Галина Петровна.
— Потому что мы молчим. Все. Каждый о своём. И я хочу, чтобы это было зафиксировано. Как выглядит семья, которая собралась и молчит.
Мать отложила вилку.
— Оля, что с тобой?
— Ничего. Всё нормально. Как всегда.
Она нажала «запись».
Красный кружок на экране. Телефон лежал на белой скатерти. Микрофон ловил каждый звук: скрип стула, звон чашки, дыхание.
Марина первая не выдержала.
— Это что, какой-то эксперимент?
— Нет. Просто честность.
— В смысле?
— В прямом. Мы сидим тут уже два часа. Я готовила три дня. И никто. Ни один человек за этим столом не сказал ничего настоящего.
Виктор поставил чашку. Звук был гулкий, резкий. Чай плеснул на скатерть.
— Оль, ну хватит.
— Нет. Не хватит.
Она говорила тихо. Голос не дрожал. Ладони были холодными, она прижала их к коленям под столом.
— Витя, тебя могут уволить. Ты мне не сказал.
Он побледнел. Не весь, а пятнами: на шее, за ушами.
— Откуда ты…
— Неважно. Галина Петровна, вы были у врача. Результаты когда?
Свекровь выпрямилась. Спина стала ещё прямее, хотя казалось некуда.
— Это не твоё дело.
— Может быть. Мам, ты продала дачу.
Зинаида Аркадьевна сжала губы. Лицо стало неподвижным, как маска.
— Кто тебе сказал?
— Марин, — Ольга повернулась к золовке. — Ты разводишься. Костя знает. Мы все знаем.
Костя вынул второй наушник. Впервые за вечер оба уха были открыты. Он смотрел на мать, и что-то в его лице, в самом нижнем слое, под маской подростковой скуки, двигалось.
Марина покраснела. Медленно, от шеи вверх, как заливают акварелью.
— Оля, зачем ты это делаешь?
— Потому что я больше не могу.
Даша сидела тихо. Она не была семьёй. Она была свидетелем. И Ольга знала: именно для этого она её позвала. Не для мандаринов и вина. Для того, чтобы хоть один человек за этим столом видел то, что происходит, со стороны.
Даша смотрела на подругу. Пальцы обхватили чашку. Чай давно остыл.
— Оль, — сказала она негромко. — Может, выключишь?
— Нет.
Телефон лежал на столе. Красный кружок горел.
Алиса первая встала. Тихо, без скрипа стула. Пошла к себе. Дверь комнаты закрылась мягко, почти беззвучно. Это было хуже, чем хлопок. Хлопок можно списать на сквозняк.
— Ты довольна? — спросил Виктор.
— Нет. Я не довольна. Я хочу, чтобы мы разговаривали. По-настоящему. Хотя бы раз.
Он смотрел на неё. Глаза у него были серые, с жёлтыми точками у зрачка, которые она заметила ещё на третьем свидании и почему-то запомнила. Четырнадцать лет с этими глазами. Они ничего не выражали.
— Я разговариваю.
— Нет. Ты произносишь слова. Это разное.
Галина Петровна поднялась первой. Промакнула губы салфеткой. Сложила её вчетверо и положила рядом с тарелкой.
— Спасибо за ужин. Было вкусно.
Она ушла одеваться. Каждое движение отмерено: пальто, шарф, сапоги. Ни одного лишнего жеста.
— Галина Петровна, — позвала Ольга из-за стола.
Свекровь обернулась в дверях.
— Результаты когда?
Пауза. Две секунды. Три.
— Во вторник.
И вышла.
Марина собрала Костю. Он шёл за матерью послушно, как маленький, хотя был выше неё на голову. У двери Марина остановилась.
— Ты неправа, Оля.
— Может быть.
— Не «может быть». Неправа. Не всё нужно говорить вслух.
— А если не говорить, то что? Молчать, пока не лопнет?
Марина не ответила. Дверь закрылась.
Зинаида Аркадьевна сидела за столом. Не шевелилась. Руки лежали по обе стороны тарелки, пальцы чуть согнуты, как будто она только что что-то выпустила.
— Мам.
— Я слышала.
— Зачем ты продала?
— Потому что налоги. Потому что крыша. Потому что одна. Потому что твой отец умер, и мне эта дача больше не нужна.
Голос ровный. Ни слезинки, ни трещины. Но последнее слово чуть поехало вниз, как будто пол стал наклонным.
Ольга встала. Подошла к матери. Положила руку ей на плечо. Плечо было горячим через ткань кофты.
— Ты могла сказать.
— Могла. Не хотела.
— Почему?
— Потому что тебе и так хватает.
Они стояли так полминуты. Или минуту. Часы тикали. Кукушка молчала.
Зинаида Аркадьевна уехала на такси. Ольга вызвала, проводила до машины, посмотрела, как красные фонари растворяются в темноте ноябрьского двора.
Вернулась. Даша мыла посуду.
— Не надо, я сама.
— Помолчи. Мой.
Они стояли у раковины вдвоём. Вода шумела. Пена. Стеклянный звон тарелок. Запах средства для посуды, лимонный, слишком яркий для этого вечера.
— Ты давно это планировала? — спросила Даша.
— Нет. Не знаю. Может, да.
— Запись зачем?
— Не знаю. Чтобы потом не сказали, что показалось. Что я выдумала. Что всё было нормально.
Даша поставила тарелку в сушилку. Вытерла руки полотенцем. Повернулась.
— Ты не выдумала.
— Я знаю.
— Но ты всех напугала.
— Может, нужно было напугать.
Даша обняла её. Второй раз за вечер. Ольга уткнулась лицом ей в плечо. Пальто уже пахло не морозом, а кухней: луком, тестом, чаем. Ольга стояла и дышала, и каждый вдох был как маленький глоток воздуха после долгого погружения.
Даша ушла в девять. Ольга закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Коридор был тёмный. Она не включила свет.
Из комнаты Алисы тянулся голубой свет экрана. Из спальни тишина. Виктор там или нет, она не знала.
Ольга прошла на кухню. Стол был пустой, чистый. Скатерть она сняла, кинула в стиральную машину. Пятно от чая Виктора, если замочить, может сойти. Может, нет.
Телефон лежал на столешнице. Запись остановлена. Сорок семь минут двадцать три секунды. Она не стала переслушивать.
Села на табуретку. Ту самую, на которой утром сидела Алиса с какао. Плитка под ногами была тёплой от батареи.
Виктор появился в дверном проёме. Босиком. В тех же серых штанах, в которых спал.
— Алиса плачет, — сказал он.
Ольга закрыла глаза.
— Я знаю.
— Пойдёшь?
— Пойду. Через минуту.
Он не ушёл. Стоял. Она чувствовала его присутствие кожей, каким-то шестым чувством, которое развивается у людей, проживших вместе больше десяти лет.
— Я не хотел, чтобы ты узнала про работу, — сказал он.
Первое настоящее предложение за весь вечер. Ольга открыла глаза.
— Почему?
— Не хотел, чтобы ты волновалась.
— Я волнуюсь больше, когда не знаю.
Он прошёл к столу. Сел напротив. Между ними ничего не было: ни тарелок, ни салфеток, ни скатерти. Голый стол, светлое дерево с кольцом от горячей кружки, которое не выводилось.
— Может, не уволят.
— Может.
— А может, уволят.
— Тогда разберёмся.
Он посмотрел на свои руки. Большие, как всегда. Положил их на стол.
— Ты меня совсем за чужого считаешь?
— Нет. Я тебя считаю за человека, который перестал со мной разговаривать.
Пауза.
— Я не перестал.
— Витя. «Вкусно, Оль» это не разговор. «Помочь?» это не разговор. Ты спрашиваешь из вежливости. Как с соседкой.
Он потёр переносицу. Привычка, которая появилась лет пять назад, когда начал носить очки за компьютером.
— А ты? Ты же тоже молчала. Про маму, про дачу.
— Да. Молчала.
— И про мою мать и врача.
— Да.
— Тогда чего ты на всех набросилась?
— Потому что кто-то должен был.
Ольга пошла к Алисе. Постучала. Тишина, потом шорох.
— Мам, не надо.
— Я просто посижу.
Открыла дверь. Алиса лежала на кровати, свернувшись. Телефон на подушке, экран тёмный. В комнате пахло подростком: жвачка, дезодорант, пыль от книг, которые она не читала, но держала на полке.
Ольга села на край кровати. Не трогала дочь. Просто сидела.
— Ты всех прогнала, — сказала Алиса в подушку.
— Не прогнала. Они ушли сами.
— Это одно и то же.
— Нет.
Алиса повернулась. Лицо мокрое. Нос красный. Двенадцать лет, и вся жизнь впереди, и весь этот вечер уже внутри.
— Зачем ты записывала?
— Хотела, чтобы было доказательство.
— Чего?
— Того, что мы не умеем быть вместе. Пока не начнём говорить.
— Это глупо.
— Может быть.
— Бабушка Галя обиделась.
— Бабушка Галя ходила к врачу и не сказала никому. Это не обида. Это страх.
Алиса моргнула.
— Она болеет?
— Не знаю. Результаты во вторник.
Алиса села. Подтянула колени к груди. Пижамные кактусы растянулись на коленках.
— А папу уволят?
— Может, нет. Но он нам скажет. Теперь скажет.
— Ты уверена?
— Нет.
Они сидели рядом. За стеной было слышно, как Виктор ходит по кухне. Шаги, стук чашки, скрип дверцы шкафа. Звуки, которые Ольга знала наизусть.
— Мам.
— Что?
— Пирожки были вкусные.
Ольга улыбнулась. Первый раз за этот день, по-настоящему, не губами, а где-то глубже.
— Спасибо.
Ночь. Виктор лежал на своей стороне кровати. Не спал. Ольга это знала по дыханию: ровное, но слишком ровное. Когда он спал, дыхание сбивалось, с присвистом, на выдохе.
Она легла рядом. Не касалась его. Потолок был белый, с трещиной в углу, которая расползалась каждый год и каждый год игнорировалась.
— Оль.
— Да.
— Мне страшно.
Она не повернулась. Не нужно было. Слово «страшно» из его рта звучало как событие. За четырнадцать лет она слышала его дважды: когда Алиса попала в больницу с аппендицитом и сейчас.
— Мне тоже, — сказала она.
— И что делать?
— Не знаю. Разговаривать.
— Мы же сейчас разговариваем.
— Да. Но это первый раз за долгое время.
Тишина. Но другая. Не та, что была за столом, набитая секретами и вежливостью. Эта была тонкая, прозрачная. Через неё можно было что-то разглядеть.
Виктор протянул руку. Не обнял. Просто положил ладонь рядом с её ладонью. Два сантиметра между пальцами.
Ольга закрыла глаза.
Утро. Воскресенье. Ольга проснулась в семь. По привычке, без будильника.
Виктор спал. С присвистом, на выдохе. Как обычно.
Она встала. Прошла на кухню. Пол был холодный. Одна лампочка из трёх по-прежнему не горела.
Телефон лежал на столешнице. Она взяла его. Посмотрела на запись. Сорок семь минут двадцать три секунды. Палец завис над кнопкой «удалить».
Не удалила.
Поставила чайник. Достала хлеб. Из кармана фартука выпала салфетка, бумажная, с жирным пятном. Вчерашняя. Ольга расправила её на столе, разгладила ладонью.
На салфетке мать что-то записала карандашом. Мелко, с наклоном вправо. «Позвони вечером».
Ольга перевернула салфетку. На обороте другим почерком, крупным, детским: «Мам, купи молоко». Алиса. Видимо, схватила что попало.
Два послания на одной салфетке. Одно сверху, другое снизу. Оба про одно: я здесь, не забудь.
Чайник закипел.
Ольга налила воду в кружку. Белую, с отколотым краем. Алисину. Подержала в руках. Поставила обратно.
Достала свою.
В десять позвонила Марина.
— Костя спрашивает, можно ему к вам прийти после школы в понедельник.
— Конечно.
Пауза.
— Оля.
— Да?
— Я подала на развод. В октябре.
— Я знаю.
— Я знаю, что ты знаешь. Но я тебе говорю. Вот, говорю.
Ольга прислонилась к дверному косяку. За окном шёл снег, первый в этом году, мокрый, ленивый, тающий ещё в воздухе.
— Тебе помощь нужна?
— Пока нет. Но, может, потом.
— Ладно.
— И ещё. Мама сказала, результаты могут быть раньше. Она перезвонит.
— Хорошо.
Марина положила трубку. Ольга стояла и смотрела на снег. Мокрые хлопья прилипали к стеклу и ползли вниз, оставляя кривые дорожки.
Она набрала мать.
— Мам, это я.
— Знаю. Определитель.
— Ты как?
— Нормально. Давление сто сорок.
— Мам.
— Что?
— Я позвоню вечером.
— Я написала тебе на салфетке.
— Я видела.
Пауза. Короткая, но тёплая. Как ладонь на плече.
— Картошка вчера была хорошая, — сказала мать.
— Ты же сказала, пересолила.
— Пирожки пересолила. Картошка хорошая.
Ольга засмеялась. Тихо, в телефон, прижимая его к уху обеими руками.
Виктор вышел к обеду. Посмотрел на пустой стол, на чистую кухню, на Ольгу, которая сидела у окна с телефоном.
— Лампочку поменять?
— Да.
Он полез на антресоль. Достал коробку. Нашёл лампочку. Вкрутил. Кухня стала ярче. Все три горели.
Ольга посмотрела на потолок. Потом на него.
— Спасибо.
— Не за что.
Он стоял на табуретке, с лампочкой в руке, в мятой футболке. Залысины, большие руки, серые глаза с жёлтыми точками.
— Оль.
— Что?
— Я сегодня позвоню маме. Спрошу про результаты.
— Хорошо.
— И на работу напишу. Узнаю про списки.
— Хорошо.
Он слез с табуретки. Постоял.
— Вчера было тяжело.
— Я знаю.
— Но, может, нужно было.
— Может.
Он ушёл в комнату. Через минуту вернулся.
— Оль, а скатерть отстиралась?
— Ещё не смотрела.
Она открыла стиральную машину. Достала скатерть. Белую, мятую, мокрую. Пятно от чая осталось: бледное, почти прозрачное, но видно, если знать, куда смотреть.
Ольга расправила скатерть на сушилке.
Пятно было. И пусть. Некоторые следы не для того, чтобы их выводить. Некоторые для того, чтобы помнить: здесь что-то было. Здесь кто-то сидел. Здесь пролилось.
Вечером Алиса вышла из комнаты. В пижаме с кактусами. Волосы собраны в хвост.
— Мам, давай завтра блины.
— Давай.
— И позови Дашу.
— Зачем?
— Она весёлая.
Ольга посмотрела на дочь. Двенадцать лет, длинные ноги, лицо, в котором уже проступало что-то взрослое. Скулы обозначились. Взгляд стал другим.
— Позову.
Алиса ушла. Потом вернулась.
— Мам.
— Что?
— Ты удалила запись?
— Нет.
— Не удаляй.
— Почему?
— Просто не удаляй.
Дверь закрылась. Ольга стояла в коридоре. Свет горел. Все три лампочки.
Моя свекровь поменяла замки в моей квартире. Она уже готовилась к переезду, когда в дверь неожиданно постучал мой брат.