– Я тебе не прислуга, – сказала я на пятый день после свадьбы. Муж сел

На пятый день после свадьбы я собрала сумку. Потом сняла обручальное кольцо и положила его на тумбочку.

Впрочем, начну по порядку…

С Павлом мы познакомились в начале зимы, а к лету уже расписались. Быстро, конечно. Мама говорила:

– Наташа, ты его толком не знаешь.

А я смеялась, потому что знала главное: рядом с ним мне было спокойно. Павел работал архивариусом в городском управлении. Я была парикмахером, держала свой маленький кабинет. Привыкла решать все сама.

На свадьбе я разговорилась с Женей, женой Никиты, Пашиного школьного друга. Женя подмигнула мне:

– Звони, если что.

Я тогда удивилась – зачем бы мне ей звонить? Я же выходила замуж за самого спокойного человека в городе…

Свадебный букет стоял на подоконнике нашей новой кухни, а рядом лежал фартук в целлофане. Подарок от свекрови, Эммы Аркадьевны. Фартук был бежевый, в цветочек, с завязками на спине. Внутри пакета еще лежал конверт с запиской.

Но записку я нашла не сразу, а на второй день.

***

Павел ушел к матери. Ушел сразу после завтрака, оставив на столе тарелку с засохшими остатками яичницы, кружку с кофейной гущей на дне и скомканную салфетку. Я посмотрела на все это и подумала: ладно, первые дни вместе, притремся.

Решила развернуть фартук, повесить куда-нибудь, раз уж подарили. Под целлофаном, в конверте без марки лежал листок. Почерк круглый, учительский, с нажимом:

«Памятка молодой жене. Завтрак к восьми, обед с супом обязательно, рубашки крахмалить, полы мыть каждый день. Звонить раз в неделю, справляться о здоровье».

И приписка внизу, подчеркнутая дважды: «Павлик привык к порядку».

Я сложила листок, убрала обратно в конверт, конверт положила в кухонный ящик рядом с плитой. Фартук повесила на крючок.

Вечером Павел вернулся, прошел мимо раковины с посудой, сел на диван, включил телевизор. Тарелка его так и стояла, я к ней не притронулась. Он посмотрел на тарелку, потом на меня.

– Наташ, а посуда?

– Я не буду мыть твою тарелку, – отозвалась я. – Ты взрослый.

Он поморгал, но не обиделся, скорее удивился. Потом встал, помыл тарелку и чашку молча, неловко, гремя ими в раковине. Я смотрела ему в спину и думала: ну вот, все нормально. Попросила – сделал. Притремся.

Чуть позже на лестничной площадке я столкнулась с соседкой, та выносила мусор, увидела меня, расплылась:

– Ой, молодожены! Небось муж на руках носит?

Я улыбнулась, кивнула, а на кухне долго мыла посуду, лишь бы руки были заняты.

А вечером Павел позвонил матери. Я слышала через стенку, квартирка была маленькая, стены тонкие. Он говорил тихо, но я разобрала:

– Мам, она характер показывает. Ага. Посуду не стала мыть. Нет, я сам помыл. Ну да, ну да.

Эмма Аркадьевна, видимо, ответила что-то длинное, потому что Павел долго молчал, а потом произнес:

– Понял. Приедешь? Хорошо.

***

Эмма Аркадьевна приехала на третий день. Без предупреждения, конечно. Она вошла в прихожую, повесила ветровку на вешалку, двинулась на кухню и сразу провела пальцем по подоконнику. Палец показала мне.

– Пыль, Наташенька.

Потом осмотрела плиту, заглянула в холодильник и покачала головой. Открыла шкаф с посудой, переставила тарелки, те стояли не в том порядке, в каком она их когда-то расставляла. Павел был рядом и кивал, соглашаясь с каждым замечанием. Ни разу не потребовал: «Мам, перестань».

Потом Эмма Аркадьевна посмотрела на меня сверху вниз, хотя мы были почти одного роста, и выдала:

– А супчик ты ему варишь?

– Нет, – ответила я.

– Нет? – она повернулась к Павлу. – Павлик, она тебе суп не варит?

Павел пожал плечами. Он не жаловался – он просто не возражал. Что, впрочем, было хуже.

Эмма Аркадьевна пробыла у нас до вечера. Успела перемыть посуду, которую я помыла утром, перестирать белье, которое я постирала вчера, и дать кучу ц/у по кулинарии. Уходя, погладила Павла по голове – он стоял, опустив плечи – и обернулась ко мне:

– Ты, Наташенька, старайся. Павлику нужен уют.

Когда дверь за ней закрылась, я пошла в ванную комнату и включила воду. Не плакала, просто стояла, упершись руками в край раковины, и смотрела на свое отражение в зеркале. Думала: я ведь только переехала сюда. Свадебное платье еще висит в шкафу, на плечиках, в чехле. А я уже чувствую себя так, будто нанялась на работу.

Из комнаты доносился голос Павла, он опять разговаривал с матерью. В этот раз громче:

– Она даже суп нормально сварить не может, мам. Нет, ну а что я сделаю?

Я выключила воду, вышла на кухню. По телевизору шла какая-то передача: женщина рассказывала, как муж контролировал каждый ее шаг. Говорила спокойно, без надрыва: «Я терпела, потому что думала, привыкну. Все привыкают». Я потянулась к пульту, выключила.

На следующее утро Павел пробурчал:

– Наташ, если ты так и дальше будешь… Я друзей позову. Они тебе объяснят.

Я посмотрела на него. Он жевал бутерброд, смотрел в окно. Говорил это так, будто предлагал вызвать сантехника.

***

На пятый день он позвонил друзьям. Четверо мужчин пришли к вечеру, расселись в гостиной на нашем новом диване, купленном в рассрочку. Никита, Женин муж, сел с краю, ближе к двери. Остальных я почти не знала: видела на свадьбе разве что. Эмма Аркадьевна приехала тоже. Прошла в гостиную, села в кресло у окна.

Павел встал посреди комнаты и начал говорить. Обращался к друзьям, словно к суду присяжных. Как будто меня в комнате не было. Рассказывал, что жена «не хочет быть женой». Что посуду мыть отказывается. Что суп не варит. Что мать обидела.

Говорил быстро, путаясь, перескакивая, но с обидой в голосе, с такой детской, искренней обидой, будто у него отобрали конфету.

Эмма Аркадьевна кивала при каждом его слове, поджимая губы. Один из друзей, кажется, его звали Сергей, хмыкнул:

– Паш, ну ты ей скажи, чего ты нам-то жалуешься?

– Я говорил! – Павел развел руками. – Я сто раз говорил!

Потом он повернулся к стиральной машине. Она стояла в углу кухни, видная через открытую дверь. Павел ткнул в нее рукой демонстративно, как адвокат показывает улику:

– Вот. Вот это. Она даже стирать не хочет. Я прошу, а она мне: сам стирай.

Я смотрела на его руку, вытянутую в сторону машинки. На палец, которым он тыкал в воздух. Он показывал на панель, но не на кнопку, а куда-то вбок, мимо. Потому что не знал, где она. Кнопка включения. Он ни разу в жизни не включал стиральную машину ни у мамы, ни здесь.

Я встала и прошла на кухню. Открыла ящик у плиты, достала конверт. Вернулась в гостиную.

– Можно теперь я скажу? – попросила я разрешения.

Не у Павла. У его друзей. Сергей кивнул, остальные молчали, Никита смотрел в пол.

Я развернула листок и прочитала вслух. Все, что там было написано. Про завтрак к восьми, про обязательный суп, про «крахмалить рубашки», про «полы мыть каждый день» и про звонки свекрови. И приписку: «Павлик привык к порядку».

Сергей присвистнул, кто-то из друзей откашлялся. Эмма Аркадьевна привстала с кресла, но я не дала ей заговорить. Сняла с крючка фартук и положила его на журнальный столик.

– Это вам, – обратилась я к свекрови и после небольшой паузы посмотрела на мужа. – Я тебе не прислуга, Паша. Мне муж нужен, а не начальник с мамой на подхвате.

Павел сел. Просто сел на диван, будто ноги перестали держать его. Эмма Аркадьевна кашлянула, но ничего возражать не стала, впервые за все время.

Я прошла в спальню, достала сумку, с которой переезжала, и собрала вещи. Свадебное платье оставила висеть в шкафу. Кольцо сняла, положила на тумбочку. Перед уходом посмотрела на Никиту. Он единственный не отвел взгляд. Просто кивнул коротко, едва заметно.

***

Женя, жена Никиты, приняла меня в тот вечер без вопросов. Постелила в маленькой комнате, поставила на тумбочку стакан воды и тихо молвила:

– Живи, сколько тебе нужно.

Я прожила у них неделю, потом сняла квартиру поближе к работе. Стригла клиентов, ездила на работу на автобусе, возвращалась вечером в пустую квартиру. И впервые за все время не чувствовала себя виноватой за то, что суп не на плите.

Павел звонил сначала часто, потом реже, но я не брала трубку. Эмма Аркадьевна приезжала к нему варить обеды, Никита рассказал Жене, Женя рассказала мне. Эмма, конечно, нашла виноватую: невестка неблагодарная, бросила Павлика, даже кольцо оставила. Фартук, кстати, она забрала обратно.

Из четверых друзей, которые сидели тогда на диване, Павлу потом не позвонил ни один.

– Так ему и надо, – мстительно подумала я.

И только когда я немного остыла, пришла другая мысль: может, я неправа? Это же была всего-навсего притирка… Может, стоило дать Павлу, точнее, нам с Павлом еще один шанс?