Сестра примчалась делить мамины деньги, не зная, на что они уже потрачены

Тамара бросила сумку на табурет и сама села во главе кухонного стола. Будто это была её кухня, её стол и её, Тамарины, табуретки. Ольга только закрыла кран — мыла последнюю чашку перед приходом «гостей».

За Тамарой в дверь протиснулась мать, Нина Сергеевна, в своём болоньевом плаще, хотя на улице стоял июльский вечер и тридцать в тени. В руках — пакет с надписью сетевого магазина, оттуда торчал пакет сухого печенья. К чаю принесли. Спасибо, не с пустыми руками пришли отбирать.

— Восемьсот рублей такси от вокзала, — сообщила Тамара так, будто Ольга была обязана возместить. — Кручусь, верчусь, а тут такие дела за моей спиной.

Михаил, муж, сидел в углу с планшетом. На экране — какой-то форум про катушки и спиннинги, Ольга краем глаза заметила. Он буркнул «здрасьте» и углубился в экран. Статус «меня тут нет» был включён заранее.

— Какие дела, Тома? — Ольга вытерла руки полотенцем. Повесила его на крючок ровно, уголок к уголку.

— А такие! — Тамара хлопнула ладонью по столу. В ушах качнулись крупные серьги-кольца, цыганские, явно с рынка, явно «при параде». — Мать тебе перевела почти два миллиона! А мне — фигу! Это что за дележ такой?!

Вот оно. Двадцать минут назад Тамара переступила порог, и двадцать минут ушло на «как доехали» и «садитесь». А теперь — сразу к делу.

Ольга молчала. В голове щёлкнули цифры, как всегда щёлкали — двадцать лет за заводской бухгалтерией не проходят даром. Мать в марте продала свою однушку на левом берегу. Три двести. Из них восемьсот тысяч оставила себе на книжке. Миллион восемьсот перевела Ольге — целевым, на операцию по замене тазобедренного сустава и на зубы. Год Ольга на это копила сама, мать видела, как дочь хромает к концу смены, и решила: продам квартиру, перееду к племяннице в деревню, а Ольге дам на ноги встать. Буквально.

— Мам, — Ольга повернулась к матери. — Ты Тамаре сказала, на что деньги?

Нина Сергеевна засуетилась, стала снимать плащ.

— Да я… в чате-то написала, чтоб Тамарочка знала, что у тебя всё хорошо теперь… Я ж не думала…

— Что не думала? Что сестра кинется делить мои зубы пополам?

— Не передёргивай! — Тамара аж подскочила. — Мать — общая! Деньги от продажи квартиры — общие! Почему всё тебе?!

— Потому что мне на операцию, — ровно сказала Ольга. — А не на отпуск.

Тамара фыркнула и оглядела кухню. Взгляд зацепился за новую посудомойку.

— О, гляди-ка, посудомоечную поставили. На мои, считай, деньги.

— На зарплату Михаила. В мае.

— Ага, конечно.

Ольга села напротив. Сложила руки на столе. Михаил в углу пролистнул что-то на планшете — кивнул сам себе, как будто читал важное. Хозяин дома исполнял сложный номер: присутствовать телом, отсутствовать всем остальным.

— Тома, ты на сколько приехала-то?

— Пока деньги не поделим — никуда не уеду! — Тамара вынула из сумки телефон, положила на стол, демонстративно. — У меня вон скрин из чата. Чёрным по белому: «перевела Оле миллион восемьсот». Мать-свидетель. Будем по-честному: девятьсот тебе, девятьсот мне.

— Девятьсот тебе на что?

— А не твоё дело на что! У меня двое! Лёшке на права, Кристинке коронки ставить! У меня дети, Оль, дети! А у тебя кто? Только ты да твой Миша, два сапога пара. Чего вам делить? Сидите вдвоём, как сычи, ни внуков, ни забот!

Ольга не ответила сразу. Положила ладонь на стол. Помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы в кухне стало слышно холодильник.

— Сычи, — повторила она. — Понятно.

— А что, не так?! — Тамара уже завелась, голос пошёл вверх. — Я в твои годы троих бы потянула, а тебе и одного бог не дал! Так хоть сестре помоги, раз сама пустая!

Нина Сергеевна охнула:

— Тома, ну что ты…

— А что я?! Правду говорю! Оль, ты ж не нищая — бухгалтерша заводская, муж инженер. Перебьётесь. А мне НУЖНЕЕ. Ты как сестра должна понять!

Михаил встал. Тихо. Сказал в пространство:

— Я покурю, — и вышел на балкон.

Дверь за ним щёлкнула. На балконе сразу зашуршало, чиркнула зажигалка. Михаил освоил приём: где горячо — туда не лезь, там можно только сигарету.

— Видала? — Тамара хмыкнула вслед. — Твой-то даже за тебя не вступится. Потому что нечего вступаться. Делить надо.

Ольга встала. Прошла в комнату. Тамара с матерью переглянулись — Нина Сергеевна нервно теребила пуговицу на кофте.

Вернулась Ольга с тонкой папкой. Не бухгалтерской, домашней — обычная картонная, на резинке. Села. Резинку сняла.

— Тома. Раз ты приехала по-честному — давай по-честному.

— Давай!

Ольга достала первый лист.

— Выписка по моему счёту. Видишь назначение платежа? Читай вслух, тебе же чёрным по белому нравится.

Тамара покосилась, но взяла. Прочитала, уже без задора:

— «Целевой перевод… дочери… на лечение: эндопротезирование тазобедренного сустава и стоматологическое лечение».

— Это мать писала в банке. При операционистке. По собственной воле. Дальше.

Второй лист.

— Договор с клиникой. Предварительный. Эндопротезирование сустава, импортный протез, палата, реабилитация. Сумма — миллион сто сорок. Видишь дату? Операция назначена. Я в очереди с февраля.

Тамара молчала. Палец дёргался по столешнице.

— Третий. Счёт от стоматолога. Импланты, четыре штуки, плюс протезирование. Четыреста двадцать тысяч. Я зубы три года в порядок привести не могу, всё на потом откладывала. Складываем: миллион сто сорок плюс четыреста двадцать. Полтора с лишним. Из миллиона восьмисот.

— Ну… остаётся же! — Тамара вцепилась. — Двести с лишним остаётся! Хоть это раздели!

— Реабилитация, санаторий, лекарства, такси в клинику полгода. Я хромаю, Тома. Я на маршрутку залезть не могу.

Ольга достала телефон. Открыла мессенджер. Развернула экраном к сестре и матери.

— А это переписка с мамой. Мам, узнаёшь? Третье апреля. Ты пишешь: «Оленька, это тебе строго на ноги и на зубы, чтоб ты у меня здоровая была, Тамаре я отдельно помогу, как смогу». Твоя рука. Твои слова.

Нина Сергеевна замерла. Узнала. Губы шевельнулись беззвучно — что-то хотела сказать и не сказала.

— Мам, ты писала?

— Писала, Оленька… — тихо. — Писала.

— Это ничего не значит! — Тамара повысила голос, но уже с трещиной. — Переписка — не документ! Мать передумать может! Мам, ты ж говорила, что мы родные, что поровну надо!

— Я говорила, что помогу тебе отдельно, — выдавила Нина Сергеевна, не глядя на старшую дочь.

Ольга не стала спорить. Она вообще больше не спорила. Она открыла банковское приложение.

— Тома. Смотри сюда. Раз ты любишь, когда чёрным по белому.

Несколько касаний. Перевод по реквизитам из договора — предоплата клинике, авансовый платёж за протез и место в очереди. Сумма крупная, в шесть знаков. Повернула телефон к столу.

— Подтверждаю.

Палец — на кнопку.

На балконе притихло. Даже Михаил, видимо, прислушивался через стекло.

Цифра на остатке счёта дрогнула и уменьшилась. На глазах. У Тамары приоткрылся рот — и закрылся, беззвучно.

— Деньги ушли в клинику, — сказала Ольга буднично, будто чек из «Пятёрочки» зачитывала. — Делить больше нечего. Этих денег на счету больше нет. Они в протезе и в очереди.

Тишина. Холодильник гудел на всю кухню.

— Ты… ты специально! — Тамара задохнулась. — При нас! Назло!

— По делу, — поправила Ольга. — Чтоб вопрос закрылся сегодня. А то ты говоришь — ночевать остаёшься.

Она повернулась к матери. Голос смягчился на полтона.

— Мам. Если хочешь помочь Тамаре — помоги. У тебя на книжке восемьсот осталось от квартиры. Дай ей из своих, сколько считаешь нужным. Это твоё право, и я слова не скажу. Но не из моих лечебных. Лечебные — это мои ноги.

Нина Сергеевна сидела, опустив руки на колени. Молчала.

— Мам! — обернулась к ней Тамара. — Ну ты слышишь? Дай мне со своих хоть половину!

И вот тут произошло то, ради чего, наверное, и стоило прийти. Нина Сергеевна посмотрела на старшую дочь — ту самую, за которую только что воевала, — и сказала тихо, но внятно:

— Тома, у меня восемьсот на похороны и на старость. Я к Люсе в деревню перебираюсь, мне там печку перекладывать надо. Я тебе тысяч пятьдесят дам, на Кристинины коронки. А больше нет.

— Пятьдесят?! — Тамара аж привстала. — Я за такси восемьсот отдала!

— Так кто ж тебя гнал, — пробормотала Нина Сергеевна в пол.

Дверь балкона приоткрылась. Михаил просунул голову:

— Чай-то будете? — и, не дождавшись ответа, скрылся обратно. Чай предлагать — это он мог. Деньги — это к женщинам.

Тамара сгребла со стола свой телефон. Скрин из чата, на который была вся надежда, теперь смотрелся как фантик от съеденной конфеты.

— Ну и подавитесь, — сказала она, вставая. — Сестра называется. Я к тебе через всю область, а ты мне выписки в нос! Бухгалтерша.

— Бухгалтерша, — согласилась Ольга. — Двадцать лет. Цифры люблю, когда сходятся.

Тамара хлопнула дверью так, что в серванте звякнули рюмки. Нина Сергеевна засобиралась было следом, но Ольга придержала:

— Мам, куда ты на ночь глядя. Оставайся. Тамара до вокзала на такси, а ты со мной. Тебе печку перекладывать — давай посчитаем, сколько надо. Из твоих восьмисот.

Мать осталась. Тамара уехала одна.

Через неделю Ольге позвонили из клиники — операцию подтвердили, дата на конец июля, протез заказан, аванс зашёл. Ольга записала дату в настенный календарь, обвела ручкой два раза.

Прошло две недели. Сустав заменили, всё прошло чисто, Ольгу отправили в санаторий под Воронежем — долечивать ногу. Тамара за всё это время не написала ни разу. Ни «как ты», ни «прости». Молчала, как будто это её обидели.

А вот соседка по палате в санатории оказалась занятная — бывшая Тамарина клиентка, ходила к ней лет десять стричься, пока та салон не сменила. От неё Ольга и узнала, между процедурами: у Тамары в семье свои дела — муж второй год без нормальной работы, Лёшка на права так и не накопил, а салон, где Тамара арендовала кресло, прикрыли, и она теперь по домам бегает, стрижёт за наличку. Вот откуда «мне нужнее» с такой страстью.

Мать Ольге позвонила сама — через месяц, уже когда Ольга вернулась домой и потихоньку ходила с тростью по квартире. Голос виноватый, тихий.

— Оленька… ты прости меня, дуру старую. Я ж не со зла в чат написала. Я ж хотела похвалиться, что у дочки всё налаживается. А вон как вышло.

— Бывает, мам, — сказала Ольга. — Печку-то переложила?

— Перекладываю. Ты как, ходишь?

— Хожу. Помаленьку.

Ольга положила трубку. Подошла к холодильнику, где на дверце магнитом был прихвачен листок — график реабилитации из санатория. Сняла листок, перечитала пункт на завтра, убрала в ту самую картонную папку, к выписке и договору. Резинку щёлкнула.