— А, явилась. Ну подвинься, не стой столбом — людям работать.
Надежда не сдвинулась.
На площадке третьего этажа уже стояли две картонные коробки, скатанный в рулон диван и детский письменный стол со следами наклеек. Командовала всем Эльвира Игнатьевна, свекровь, — снизу, от лифта, в блузке с жабо и крупных янтарных клипсах, будто на праздник собралась, а не на чужую лестницу.
Надежда вышла из квартиры на площадку и прикрыла за собой дверь. Встала к ней спиной.
— Заносите, заносите, мужчины! В крайнюю дверь. Стол — в дальнюю комнату, к окну. Тёмке уроки делать.
Грузчик в синей майке, старший, уже на третьем заходе по лестнице, поставил коробку и вытер лоб.
— Хозяйка, открывать-то будете? Ключ-то не подошёл.
— Подойдёт, подойдёт, — отрезала свекровь за Надежду. — Это сын мой тут живёт. А она так, при нём.
В кармане у Надежды дёрнулся телефон. Аркадий.
— Надь, ты это… мать звонила, говорит, Регинку с детьми подселить надо. Временно. Я подъеду — разберёмся, ага? Тут клёв такой пошёл…
За его спиной плескалась вода и кто-то ржал. Муж был «в сети» — отмечал лайками чужой улов, пока у его двери выгружали чужой диван.
Надежда убрала телефон. Прислонилась к двери и стала смотреть, как незнакомые мужики таскают на её этаж чью-то жизнь.
Квартира была не «их». Квартира была Надеждина. Трёшка в кирпичной девятиэтажке досталась от тёти Клавы — за пять лет до того, как Надежда вообще познакомилась с Аркадием. Наследство. Оформлено чисто, на одну фамилию. За такую в Раменском сейчас просили одиннадцать.
Аркадий въехал сюда после свадьбы — с одним чемоданом и временной пропиской на три года. Прописка у двери, а не у нотариуса, подумала Надежда. Прописка — это где человек спит. Собственность — это чьё.
— Чего стоишь, как неродная? — Эльвира Игнатьевна поднялась наконец на площадку, отдуваясь, прижимая руку к боку. — Региночке тесно в Воскресенске, а у тебя хоромы пустые. Пятьдесят лет бабе, а в трёх комнатах одна со своими бумажками квохчет. Ни ребёнка, ни внука. Хоть детям место дай, не обеднеешь.
Надежда опустила руку в карман. Медленно.
— Квохчу, — сказала она. Не вопросом. Просто повторила вслед.
— Вот и молодец, что молчишь, — свекровь приняла это за согласие и сразу пошла дальше. — И холодильник свой к стенке подвинь, Регинкин рядом не влезет. И Аркаше скажи, пусть шкаф из дальней вынесет, детям он ни к чему.
Раздавала Эльвира Игнатьевна комнаты так, будто площадку ей выдали по ордеру.
Телефон у неё запел. Она ткнула в экран толстым пальцем, поднесла к уху, но руки не слушались — то ли от лестницы, то ли от азарта, — и трубка легла на динамик. На всю площадку.
— Региночка! Ты где? — крикнула свекровь в телефон.
— Да на остановке ещё, мам! — голос Регины раскатился гулко по лестнице. — Автобус опаздывает. Ты заходи, не жди меня. Я как приеду — сразу спальню займу, ту, что побольше, с балконом. Шкаф мой к окну. А Надьке всё равно — она там одна сидит со своими бумажками, ей хоть кладовку дай, и то рада будет.
На площадке стало тихо.
— Слыхала? — свекровь убрала телефон, довольная. — Сама всё сказала. Спальню Региночке. А вы с Аркашей в маленькой перекантуетесь.
— Да отойди ты от двери! — Эльвира Игнатьевна шагнула вперёд и выхватила из сумки ключ. — У нас свой есть! Аркаша полгода назад делал. На всякий случай!
Она сунула ключ в скважину. Повернула. Ключ не пошёл. Ткнула ещё раз, с нажимом, до белых пальцев. Скважина не поддавалась.
Ключ тыкался в личинку и не шёл — как карта, которую турникет упорно не принимает.
— Ты что с дверью сделала?! — свекровь задёргала ручку.
— Личинку я сменила три недели назад, — сказала Надежда ровно. — После одной семейной беседы. Ваш дубликат теперь — просто железка.
— Да Аркаша сам разрешил! — свекровь затрясла телефоном у её лица. — Вот, в чат написал! Сам! При всех!
Она ткнула в экран и прочитала вслух, торжествуя:
— «Мам, заноси потихоньку. Надя поломается для виду и сдастся, она всегда так. Вечером приеду — сгладим». Видала? Сам сын!
Надежда посмотрела в свой телефон. Тот же общий чат, то же сообщение. Сделала скрин. Молча.
По лестнице, отдуваясь, поднялась Регина — с пакетом, раскрасневшаяся. Прошла мимо коробок прямо к Надежде, встала в полушаге.
— Надь, ну ты чего ломаешься? — сказала она ей в лицо. — Тебе и кладовки за глаза. Ты ж там одна со своими цифрами сидишь, тебе хоть что.
Надежда не ответила Регине. Достала из кармана ключ, открыла дверь, зашла — и через минуту вернулась с тонким файлом. Положила лист на подоконник у лифта. Лицом вверх.
— Выписка из ЕГРН. Дата регистрации — за пять лет до свадьбы. Собственник один. Я. Прописка Аркадия временная, до октября. Прописка — это адрес, по которому спят. Можно выписать.
Регина наклонилась к листу. Прочитала дату. Отступила на шаг.
Надежда достала телефон. Набрала. При обеих, не отходя в сторону.
— Здравствуйте, Сергей Анатольевич. Это Надежда из тридцать четвёртой, по Северному. У меня у двери посторонние с грузом. Ключ не подошёл, теперь требуют, чтоб я их впустила. Машина во дворе, «ГАЗель». Я собственник, согласия не давала. Просто хочу, чтоб вы знали. На всякий.
Она не вызывала. Она ставила в известность. Разница между этими двумя вещами читалась на лицах обеих яснее любой выписки.
Эльвира Игнатьевна попятилась к коробкам — и опустилась на ту, что с детским столом. Мимо, едва нащупав край. И осталась сидеть.
А потом завела другую песню.
— Надюшенька… ну что ж ты так с матерью-то… — голос свекрови осел, задрожал, поехал в слезу. — Я ж как лучше хотела. У меня сердце больное, мне покой прописан, а тут Региночка с детьми мается… Я ж мать. Мать всё для детей. Ночей не спала, на ноги поднимала… А вы меня — участковым.
Надежда стояла у двери. Не подошла. Не присела рядом. Воды не подала.
— У меня тоже сердце, Эльвира Игнатьевна, — сказала она. — Поэтому грузите обратно.
Старший грузчик посмотрел на подоконник, на лист, на сидящую старуху.
— Так это… кому отвечать-то, хозяйка? — спросил он, ни к кому.
Ответа не дождался и решил сам.
— Мужики, грузим обратно.
И понесли вниз — те же коробки, тот же диван, тот же стол. Вниз получалось вдвое быстрее.
Регина, не дожидаясь конца, сбежала следом и нагнала грузчиков уже у машины. Увидела свой диван в кузове, детский стол поверх — и взорвалась прямо во дворе, под цветущими липами, при детях с самокатами.
— Мама! Ты же сказала — всё решено! Я двушку свою уже сдала! С понедельника жильцы! Куда я теперь с детьми?!
— Региночка, доченька, я ж не знала, что Надька так… — залепетала свекровь сверху, из окна лестницы.
— «Не знала»! — Регина пнула колесо «ГАЗели». — Я задаток взяла! Тридцать тысяч! Вперёд отдали!
Так и выяснилось при всех: квартиру в Воскресенске сдали раньше, чем спросили хозяйку квартиры в Раменском.
Старший, Тёма, всё это время сидел на лавочке у подъезда в наушниках и в сторону скандала не повернулся ни разу — насмотрелся, видно, и дома.
Тётя Зоя с пятого, щёлкая семечки, досмотрела спектакль до последней коробки. Когда «ГАЗель» отъехала, она сплюнула шелуху:
— Дожили. Среди бела дня квартиру делят, в которой не живут.
Аркадий приехал к вечеру. С новеньким эхолотом за восемнадцать тысяч — тем, что взял вместо обещанного ремонта балкона, — и с двумя окунями в пакете.
— Ну чего вы тут устроили, а? — сказал он с порога. — Мать в слезах. Регинка трубку не берёт. Семья называется.
Надежда поставила перед ним тарелку. Рядом положила телефон экраном вверх. На экране — его же сообщение из чата: «поломается для виду и сдастся, она всегда так».
— Балкон когда? — спросила она.
Аркадий глянул на экран. Потом в тарелку. Потом уткнулся в телефон.
Через две недели тётя Зоя поймала Надежду у лифта и, понизив голос, доложила про Регину. Жильцы в Воскресенске въехали, задаток назад не отдали, а к матери в однушку вчетвером не влезть. Сняла Регина комнату — в том же Воскресенске, втрое дороже, чем платила бы в Раменском. С матерью теперь не разговаривает: обиделась, что та «всё провалила». Досказав, тётя Зоя вернулась к своим семечкам.
Эльвира Игнатьевна первое время названивала — то поплакать, то попрекнуть «неблагодарной невесткой». Аркадий брал трубку всё реже. Потом перестал — Надежда видела это сама, в своей же кухне.
Через месяц свекровь зашла с другого боку: просила Аркадия «поговорить с Надей, чтоб не серчала», передать, что зла она не держит и готова «всё забыть». Аркадий ничего не передал — ни в тот раз, ни потом.
Балкон он так и не сделал. Зато эхолот теперь пылился в той самой кладовке, которую Регина дважды — по громкой связи и в глаза — жаловала Надежде.
Номер той «ГАЗели» Надежда переписала в блокнот, что лежал у плиты. На всякий.
— Мы же договорились – у каждого свой бюджет. А теперь ты просишь четыре тысячи на репетитора сыну