— Ксюх, короче, есть расклад. Мы тут с Людой прикинули, как всем будет по кайфу. Ты нам свою двушку, а мы тебе нашу однуху на Выселках. Ну и сверху накинем тысяч сто, чисто на переезд. А то нам тут тесновато стало, да и райончик у тебя пожирнее. Ты ж сестра, должна войти в положение.
Ксения застыла с телефоном у уха посреди своей новенькой кухни. В другой руке она держала чашку с недопитым кофе.
Секунду она переваривала услышанное, а потом ее прорвало.
— Ты охренел, Гена? В край охренел? Какую, к черту, однуху на Выселках? Ты вообще в своем уме? Я год жрала дошираки, чтобы твою долю выкупить и из этого гадюшника сделать квартиру! А ты мне предлагаешь съехать в твою ипотечную конуру за сто тысяч? Да пошел ты знаешь куда, родственничек!
В трубке наступила озадаченная тишина, а потом раздался вкрадчивый голос Людмилы, выхватившей у мужа телефон.
— Ксюшенька, ну что ты сразу кричишь. Гена не так выразился. Мы же по-родственному. Это же бабушкина квартира, общая память…
— Вот именно, Люда! Бабушкина! И я за свою половину этой «памяти» заплатила твоему муженьку три миллиона наличными. Забыли уже? Я могу напомнить, у меня расписка в ящике лежит. Всё, разговор окончен. Еще раз с таким «раскладом» позвонишь — заблокирую к чертям собачьим.
Ксения бросила телефон на столешницу. Руки мелко дрожали. Год. Целый год она жила как проклятая. После смерти бабушки встал вопрос о ее двушке в сталинке у парка. Квартира была убита в хлам: пожелтевшие обои, пропахшие лекарствами, рассохшийся паркет «елочкой», древняя газовая колонка, которая ревела как раненый зверь.
Генка, ее двоюродный братец, тут же заявил права на свою половину. Он никогда не навещал бабушку, не привозил ей лекарства, но на похоронах стоял с самым скорбным лицом и уже прикидывал, сколько можно срубить за свою долю.
— Ксюх, ну сама понимаешь, мне бабки нужны. У нас с Людой ипотека, ребенок скоро. Давай по-честному, продаем хату, делим пополам.
— Продаем? Ты серьезно? Бабушка тут всю жизнь прожила. Это единственный островок, который от нашей семьи остался.
— Островок, блин. Мне этот островок ипотеку не закроет. Короче, или продаем, или ты выкупаешь мою долю. Оценщик сказал, хата лямов шесть стоит. С тебя три.
И она нашла эти три миллиона. Взяла потребительский кредит под конский процент, заняла у двух подруг, сняла все свои скромные накопления.
Отдала ему пачку денег в кафешке, он, не пересчитывая, сгреб их в рюкзак и подписал у нотариуса отказ от наследства в ее пользу.
А потом был год ада. Она, работая на удаленке, сама сдирала обои, сама шкурила стены. Ела гречку и самые дешевые макароны. Наняла бригаду только на то, что сама физически не могла: залить стяжку, поменять электрику и сантехнику. Всё остальное — сама.
Клеила обои, укладывала ламинат, собирала кухню из Икеи по видео на ютубе. Плакала от усталости и бессилия, когда что-то не получалось. Но каждое утро вставала и продолжала.
И вот, месяц назад, она закончила. В квартире было чисто, светло и уютно. Пахло свежей краской. Она впервые за год купила себе не растворимый, а нормальный зерновой кофе и сварила его в новой турке. Это был ее триумф. Ее крепость. И вот теперь звонит этот прихлебатель и на голубом глазу предлагает ей променять ее крепость на будку в пригороде.
Не успела Ксения отойти от утреннего звонка, как телефон затрезвонил снова. Мама. Сердце ухнуло куда-то в район пяток.
— Ксюша, мне сейчас Людочка звонила, вся в слезах. Ты чего на них наорала? Они же тебе добра желают, по-семейному решить вопрос хотят.
— Мама, какого добра? Они хотят меня из моей же квартиры выселить! Ты вообще слышала, что они предложили?
— Слышала. Ну, погорячились, может. Но ты же старшая сестра, ты умнее. Надо было спокойно поговорить. У них положение тяжелое, Генку с работы сократили, Люда в декрете. Им реально туго.
— А мне было легко, когда я на ремонт пахала? Когда ты мне говорила: «Ксюша, зачем тебе эта рухлядь, продали бы, купила бы себе студию в новостройке»? Где они все были, когда я мешки со строительным мусором таскала?
— Ну что ты старое ворошишь. Семья на то и семья, чтобы помогать друг другу в трудную минуту. Они же не чужие люди.
— Мама, они мне чужие! Чу-жи-е! После того, как Гена взял у меня деньги и ни разу не поинтересовался, как я тут вообще, жива ли. Он мне не брат, а контрагент по сделке. Сделка закрыта. Всё!
— Какая ты злая стала, Ксюша. Жесткая. Бабушка бы не одобрила.
Ксения молча нажала отбой. Разговор с матерью был как удар под дых. Всегда одно и то же. Будь мудрее, уступи, ты же девочка. А Генка, значит, мальчик, ему можно быть инфантильным идиотом до седых волос.
Через два дня, в субботу утром, в дверь позвонили. Настойчиво, долго. Ксения, решив, что это курьер, открыла, не глядя в глазок. На пороге стояли Генка и Люда. Он — с виноватой миной, она — с боевым настроем и большим пакетом из «Пятерочки».
— Привет, сестренка! А мы к тебе в гости! Решили, что по телефону такие дела не делаются, — с фальшивой улыбкой пропела Люда и без приглашения шагнула в прихожую. Генка молча просочился за ней. — Ой, как у тебя светленько стало! А пахло-то как… ну, помнишь. А теперь прямо Европа!
— Какими судьбами? Я, кажется, ясно дала понять, что говорить нам не о чем.
— Ксюш, ну не будь букой, — встрял Генка. — Мы чайку попить зашли. Вот, твой любимый торт «Прага».
Люда тем временем уже прошла на кухню. Бесцеремонно провела пальцем по столешнице, заглянула в холодильник.
— Кухня у тебя хорошая. Дорогая, небось? И смеситель какой… немецкий? А мы вот на Выселках, знаешь, какой ремонт сделали? Денег хватило только на самое дешманское. И то в кредит.
— Люда, я попрошу вас уйти, — ровным, но ледяным тоном произнесла Ксения, заходя на кухню.
— Да куда же мы уйдем? — всплеснула руками Людмила. — Мы же поговорить приехали. Ксюш, ну войди в наше положение. Генка без работы. Мне скоро рожать. Ипотека висит. Мы просто не тянем. А у тебя квартира большая, в центре. Тебе одной и в однушке будет хорошо, какая разница, где на удаленке сидеть? А для нас это — спасение.
— Мое спасение стоило мне трех миллионов и года жизни. Посчитай, во сколько ты оцениваешь свое. И уходите.
И тут Людмила изменила тактику. Ее лицо скривилось, из глаз брызнули слезы. Она рухнула на стул, который Ксения сама собирала три ночи подряд, и зарыдала.
— Ты… ты бессердечная! Мы к тебе с душой, с последней надеждой! А ты… Ты думаешь, нам легко вот так приходить и унижаться? Да! У нас долги! У нас коллекторы на телефоне висят! Генка влез в какие-то мутные схемы, пытался быстро денег поднять, а его кинули! Нам жить негде будет через месяц! Квартиру заберут! А ты сидишь тут в своей красоте и кофеек попиваешь! Сестра называется!
Генка стоял в дверях, понурив голову. Кажется, этот спектакль был и для него новостью.
— Какие коллекторы, Люда? Что ты несешь? — пробормотал он.
— Молчи! — взвизгнула она. — Всё я верно говорю! Хоть кто-то должен правду сказать! Да, Ксюша! Мы в полной за…це! И единственный, кто может нам помочь, — это ты! Но ты эгоистка! Думаешь только о своем ламинате и стенах! А о том, что твой племянник на улице родится, ты не думаешь!
Ксения смотрела на эту сцену, и внутри у нее всё похолодело. Это была уже не наглость, а какая-то запредельная, отчаянная подлость.
Они не просто хотели ее «подвинуть», решить свои проблемы, утопив её.
— Вон, — тихо сказала Ксения.
— Что? — не поняла Люда, вытирая сухие глаза.
— Вон. Оба. Из моей квартиры. Сейчас же.
Она вытолкала их в коридор. Генка что-то мямлил про «Люда не то имела в виду», но Ксения его не слушала. Она захлопнула за ними дверь и дважды повернула ключ в замке.
А потом ее затрясло. Не от злости, а от какой-то вселенской несправедливости.
Она бродила по квартире, касаясь стен, мебели, всего того, что стало ее частью.
Вечером, разбирая старые коробки с бабушкиными вещами, которые она всё не решалась выбросить, она наткнулась на несколько толстых тетрадей в коленкоровых переплетах. Дневники. Бабушка вела их почти всю жизнь.
Ксения села на пол и начала читать.
Читала всю ночь. Про свою первую пятерку, про разбитую коленку, про то, как она в десять лет пыталась испечь свой первый пирог. А потом пошли записи про Генку.
«…Гена опять наврал. Сказал, что деньги нужны на учебники, а сам купил модные кроссовки. Врет и не краснеет. Характер в отца, такой же — легкий на подъем, тяжелый на совесть…»
«…Приходил Генка. Просил денег. Сказала, нет. Обиделся, ушел, хлопнув дверью. Боюсь за него. Пропадет парень. Ничего делать не умеет, только требовать…»
И последняя, почти за год до смерти:
«…Решила. Квартира останется Ксюше. Она одна во мне человека видит, а не кошелек на ножках. Она землю грызть будет, но своего добьется. А Генке если дать — профукает за год. Продаст, деньги спустит и придет к Ксюшке на порог. Так пусть лучше у Ксюши будет своя крепость. Она заслужила. А ему она, добрая душа, и так поможет. Но только так, как сама посчитает нужным, а не потому что должна…»
Ксения закрыла тетрадь. Слезы текли по щекам, но они шли от другого. Это было очищение. Бабушка все видела. Все понимала. И она дала ей не просто квартиру. Она дала ей право быть сильной.
Утром телефон снова взорвался звонками от матери, а потом и от Генки. Ксения дождалась, пока они приедут снова — она знала, что они приедут.
Они стояли на лестничной клетке. Люда уже без слез, с холодным, злым лицом.
— Мы в опеку пойдем! Скажем, что ты нас на улицу выкидываешь!
— Валяйте, — спокойно ответила Ксения, не открывая дверь до конца, оставив на цепочке. — А я пока маме кое-что почитаю. Мам, ты тут? Слышишь меня?
Она открыла дневник и громко, на всю лестничную клетку, прочитала последнюю запись бабушки. На словах «профукает за год» Генка дернулся. На словах «придет к Ксюшке на порог» Люда бросила на мужа испепеляющий взгляд.
— Так что, Гена, — закончила Ксения, — бабушка как в воду глядела. Только она в одном ошиблась. Я не «добрая душа». Больше нет. Помогать я тебе не буду. Ты свой выбор сделал, когда взял у меня три миллиона и свалил в закат. Теперь разгребай сам.
Она захлопнула дверь. За дверью еще пару минут слышались приглушенные ругательства Люды и блеяние Генки, потом всё стихло. Ксения заблокировала их номера. Потом набрала мать.
— Мама. Я люблю тебя. Но если ты еще хоть раз, хоть словом, упомянешь Гену и его проблемы в разговоре со мной, я перестану с тобой общаться. Совсем. Ты меня поняла? Мой дом — моя крепость. И ворота для захватчиков закрыты. Для всех.
В трубке помолчали, а потом мать тихо сказала: «Поняла, дочка».
Через полгода Ксения сидела на своем широком подоконнике, пила тот самый зерновой кофе и смотрела, как во дворе падают желтые листья. Она купила себе на распродаже дурацкий, но очень уютный торшер. Сама его собрала.
Жизнь вошла в спокойное русло. Никто не звонил, не требовал, не давил на жалость.
Пару раз приходили странные СМС с незнакомых номеров с просьбой «занять до получки», она молча удаляла. Говорят, Генка с Людой все-таки потеряли свою квартиру на Выселках и переехали жить к Людкиной маме в соседний город. Но это была уже не ее история.
Ее история была здесь, в этих стенах, пропитанных запахом кофе и ее маленькой, но такой выстраданной свободы.
Телефон пиликнул. Сообщение от подруги: «Ну что, едем в выходные в Питер? Билеты горят!».
Ксения улыбнулась и быстро напечатала в ответ: «Едем!».
Она могла себе это позволить. Она могла позволить себе всё.
— Ты сам из долгов не вылезаешь и собрался сестре помогать?! А твои долги я гасить буду? — этот разговор муж запомнил надолго