— Всё, шеф, готово. Как родные встали, — мужик в замасленной робе, слесарь, наверное, отступил в сторону.
В дверях стоял Кирилл. Мой Кирилл. Ну, формально. В расстегнутой куртке, довольный такой, как будто премию годовую получил. А рядом — эта. Вика. Тонкие губы, накрашенные какой-то ядовитой помадой, и взгляд — такой, знаете, торжествующий. Как у кошки, которая мышь придушила и ждет похвалы.
— О, явилась, — Кирилл даже не посмотрел мне в глаза. — Быстро ты из поликлиники.
Я молчала. Что тут скажешь? Смотрела, как Игорь Борисович — это риелтор их, мелкий такой мужичок в дешевом костюме — суетится с бумагами. Он на меня даже не взглянул. Делал вид, что изучает царапину на косяке.
— Значит так, Карин, — Кирилл шагнул вперед, вытирая руки какой-то ветошью. — Чтобы без сцен. Мы тут хозяева. Поняла? Квартира выставляется на продажу. Прямо сейчас.
Вика хмыкнула и поправила шарф. Шелковый такой, яркий. Совсем не под нашу обшарпанную лестничную клетку.
— Ничтожество! — выплюнул Кирилл. Коротко так. Зло.
Я просто стояла. Пакет с кефиром стал совсем тяжелым. Капля упала на мой сапог. Белое на черном. Смешно даже.
— Кирилл Сергеевич, — подал голос риелтор, — нам бы ключи проверить. И сфотографировать прихожку, пока свет падает.
— Проверяй, Игорь Борисович, проверяй, — Кирилл кинул ему новую связку. Ключи звякнули. Громко. — Карина, ты чего встала? За вещами зайдёшь завтра. После пяти. Я тут буду. Один.
Он врал. Про «один». Вика уже вовсю хозяйничала, стягивала свои ботильоны, кидая их прямо на мой коврик.
— Слышишь? — он легонько толкнул меня плечом, проходя мимо к лифту, видимо, проводить слесаря. — Квартира всё равно на мать оформлена. Ты тут — никто. Пустое место. Смирись уже.
Слесарь кашлянул, забирая чемоданчик. Посмотрел на меня с какой-то ленивой жалостью и отвернулся.
Я развернулась. Медленно так. Пошла вниз по лестнице, потому что лифт ждать не было сил. Пакет в руке качался в такт шагам. Кефир продолжал капать. На первую ступеньку, на вторую…
Квартира на мать, да. Нина Степановна тогда так сладко пела: «Ой, Кариночка, так надежнее, мало ли что, ипотеку-то мы с дедом поможем закрыть». И закрыли. Пятьсот тысяч докинули. А мои два миллиона с продажи бабушкиной однушки как-то растворились в общем ремонте и «нужных расходах».
В кармане завибрировал телефон. Наверное, из аналитического отдела звонят, отчет по региональным продажам заждались.
Я вышла во двор. Ветер сразу мазанул по лицу ледяной крупой. Возле подъезда стояла «Лада Веста» Кирилла. Грязная, в разводах. На заднем сиденье валялся какой-то розовый пакет.
— Ничтожество, — повторила я про себя. Слово было на вкус как горькая таблетка.
Я не плакала. Просто смотрела на свои руки. Пальцы от пакета горели.
Ничего. У меня в сумке, в потайном кармашке под подкладкой, лежал один старый файл. Желтый такой, замусоленный. Я его вчера из банковской ячейки забрала, пока Кирилл думал, что я у стоматолога.
Нина Степановна, конечно, молодец. Но она всегда была забывчивой. Очень забывчивой.
Я дошла до мусорных баков и аккуратно поставила туда пакет с кефиром. Жалко. Сорок восемь рублей литр. Но пить его я бы уже не смогла.
В голове — гул. Как будто я не по лестнице спустилась, а под товарняк на перегоне Московка-Сортировочная попала. В ушах до сих пор этот звон… Ключи об пол. Дзынь. И Викин смешок. Тонкий такой, как лезвие канцелярского ножа.
Я шла по улице 10-летия Октября. Ветер в Омске — это не просто движение воздуха, это личный враг. Он в лицо плевал ледяной крупой, забивался под воротник старого пальто (новое-то в шкафу осталось, в той квартире). Пальцы на правой руке, те, что пакет держали, совсем онемели. Красные, распухшие. Я их в карман сунула, а там — пусто. Только чек из аптеки и крошки от жвачки.
Надо было куда-то приткнуться. Зашла в «Вкусно — и точка» на Театральной. Там тепло, пахнет пережаренным маслом и дешёвыми тряпками. Народу — тьма. Студенты из «теплика», какие-то мужики в спецовках. Села в углу, у окна. Заказала самый дешёвый кофе — за 195 рублей. Маленький такой стаканчик, горячий. Прижала к нему ладони. Отошли. Закололо так, что выть захотелось.
Достала телефон. Зарядка — 14%. Чёрт.
Набрала свекровь. Нина Степановна. Наша «святая» женщина.
— Алло, Нина Степановна? Это Карина.
В трубке — тишина. А потом такой вздох, долгий, театральный. Будто я ей не невестка, а куча навоза под дверью.
— Кариночка… — голос сладкий, аж скулы сводит. — Кирюша мне всё рассказал. Ты уж извини, но квартира — моя. Я её на свои кровные покупала, ты же знаешь. А то, что вы там жили… Ну, пожили и хватит. Пора и честь знать. У Кирюши новая жизнь. Ему… ну, им… гнездо нужно.
— Нина Степановна, — я голос сорвала, хриплю, как прокуренная, — там мои два миллиона. С продажи бабушкиной хаты. Вы же сами говорили…
— Ой, ну что ты выдумываешь? — голос сразу стал сухим, злым. — Какие миллионы? Ты нам за аренду сколько должна за эти пять лет? Вот и считай — в расчёте мы. И не звони сюда больше. У меня давление.
Гудки. Короткие. Обрыв.
Я смотрела на экран. Сообщение от банка: «Оплата 195 р. Остаток 4250.30 р.».
Четыре тысячи. И пакет с кефиром в мусорке. Весь мой актив.
Но рука сама полезла во внутренний карман сумки. Нащупала. Старый, плотный конверт. Я его вытащила под стол, чтоб не светить.
Развернула.
«Договор займа с условием целевого использования…»
Нина Степановна тогда, пять лет назад, была слишком хитрая. Она боялась, что я у Кирилла половину оттяпаю при разводе. И заставила меня оформить мои два миллиона как займ ей, Нине, на покупку жилья. Типа, я ей даю в долг, а она покупает на своё имя. «Для безопасности», ага. Она думала, что это её страхует.
Дура старая. Она ж его даже не читала толком, юрист знакомый состряпал так, чтоб «комар носа не подточил». А в пункте 4.2 черным по белому: «В случае отчуждения объекта недвижимости или попытки смены замков без согласия Займодавца (меня, значит), сумма займа подлежит возврату в двойном размере в течение 24 часов». Плюс — там стояло обременение в пользу меня. Без моей подписи в Росреестре никакая сделка не пройдет. Только Ниночка про это «забыла». Или не знала. Она ж думала — бумажка для мебели.
Я глянула на дату. Завтра — три года с момента последней пролонгации. Если не подам сейчас — срок давности сгорит.
Кирилл, сука, рассчитал всё. Он знал про срок. Поэтому и выставил сегодня. Думал, я буду плакать в подушку три дня, и всё — привет, Вика, прощай, долг.
В кафе зашли двое. Тот самый риелтор Игорь Борисович и с ним какой-то качок в кожанке. Смеются. Игорь Борисович телефон к уху прижал:
— Да, Нина Степановна, не переживайте. Завтра в десять «зеленка» будет чистая. Покупатель уже задаток 100 тысяч скинул. К вечеру остальное — 5 миллионов 200 — упадет на ваш счет.
Меня аж подбросило. Пять двести? Они решили продать её по низу рынка, лишь бы скинуть быстрее?
Я вцепилась в документ. Бумага хрустнула.
Значит так. По-хорошему не будет.
Я открыла приложение «Профи.ру». Мне нужен был не адвокат из конторы со стеклянными дверями. Мне нужен был «бультерьер». Тот, кто за долю малую глотку перегрызет.
Нашла. Артем. Рейтинг 4.9. Фото — мужик с тяжелым взглядом, лет сорока. Описание короткое: «Жилищные споры. Выселение. Жестко».
Написала: «Есть договор займа под недвижку. Хотят продать завтра. Поможете заблокировать?».
Ответ пришел через минуту: «Где вы?».
— Театральная. Вкусно и точка.
— Буду через 15 минут. Готовьте 5000 за консультацию и выезд.
Я посмотрела на баланс. 4250.
Блин.
Выгребла из карманов всё. Мелочь, какие-то сотки помятые. Сложила кучкой. Плюс на карте. Едва хватает. Даже на обратный автобус не останется. Пойду пешком через весь город, плевать.
Через пятнадцать минут к столу подсел мужик. Ветер от него — морозом и табаком. Сел, не снимая куртки.
— Артем. Показывай че есть.
Я протянула конверт. Он читал долго. Губы шевелились. Потом хмыкнул.
— Нина твоя — сказочная идиотка. Она думала, это филькина грамота? Тут же нотариальная подпись стоит. Карина, да?
— Да.
— Значит так. Завтра в десять они в МФЦ на Чкалова собрались?
— Судя по разговору риелтора — да.
— Отлично. Спать есть где?
— Нет. Могу на вокзале.
Артем посмотрел на мой стакан с остывшим кофе. Вздохнул.
— На вокзале тебя менты загребут. У меня в офисе диван есть. Поедем. Завтра устроим твоей свекрови «давление».
— А Кирилл?
— Кирилл твой завтра узнает, сколько стоит «хозяйничать» в чужой квартире. Собирайся. Нам еще уведомление в Росреестр успеть закинуть через ЭЦП.
Я встала. Ноги ватные. Пакет из «Магнита» так и остался лежать под столом. Пустой.
Ничего. Завтра я за ним вернусь. И не за пакетом.
МФЦ на Чкалова. Запах мокрой шерсти, чужого пота и горелого тонера от аппарата с копиями. Народу — тьма. Душно.
Я стояла у терминала, мяла в кармане пуховика старые ключи. Ноги гудели страшно. Спать на продавленном диване в офисе юриста — то еще удовольствие. Шею заклинило, так что в сторону я поворачивалась всем корпусом.
Они сидели у четырнадцатого окна. Вся троица.
Кирилл. Вика в своем нелепом шелковом шарфике — даже не сняла в духоте. И Нина Степановна. Эта вообще при параде, губы поджаты, на коленях пухлая папка с файлами. Рядом терся вчерашний покупатель в кожаной куртке. Пил кофе из картонки.
Я подошла. Подошвы сапог противно скрипели по грязному, в разводах от уличного снега кафелю.
— О, Господи, — Нина Степановна картинно закатила глаза. — Явилась. Ты милостыню просить пришла?
Вика хмыкнула. Сразу достала телефон, сделала вид, что очень увлечена экраном.
— Кир, — я смотрела на его ботинки. В белой соли. Надо же, даже не почистил перед сделкой. — Может, хоть часть отдадите? Мои же два миллиона там. Мне жить негде.
Голос дрожал. И я даже не притворялась — меня реально колотило от холода и недосыпа.
Кирилл вздохнул. Тяжело так. Как усталый, задолбанный жизнью человек. Покрутил в пальцах бумажный талончик с номером «А-42».
— Карин, ну не позорься. А?
Он подался вперед. От него пахло парфюмом, который я сама же ему дарила на Новый год.
— Ты же никуда не денешься, — он бросил измятый талон на пластиковую стойку. — Квартира уходит. Замки новые. Ты тут никто. Смирись уже.
Я кивнула. Раз. Второй. Сунула левую руку глубоко в карман куртки. Большим пальцем нащупала боковую кнопку на телефоне. Нажала дважды. Короткая вибрация — пошла запись диктофона.
Достала свою связку ключей. Ту самую, старую, с отколотым пластиковым брелоком. Положила на стойку прямо перед свекровью. Металл звякнул.
— Хорошо, — сказала я тихо, глядя прямо в её самодовольное лицо. — Вы её продаете. А замки вы вчера поменяли, чтоб меня не пускать. Это ваше окончательное решение.
— Наше, Кариночка, наше, — свекровь длинным ногтем брезгливо отодвинула ключи в сторону. — Всё. Иди отсюда. Не мешай.
Я отвернулась. Пошла к выходу. Спиной чувствовала их взгляды. Слышала, как над окном блямкнуло табло электронной очереди. Кирилл победно выдохнул.
Я шла мимо кофейного автомата. У стеклянных дверей, засунув руки в карманы куртки, стоял Артём. Он коротко кивнул мне. Пора.
— Номер А-сорок два! Окно четырнадцать! — проскрипел динамик под потолком МФЦ.
Нина Степановна аж подпрыгнула. Подхватила свою папку, локтем пихнула Кирилла. Тот дернулся, поправил воротник. Вика сзади пристроилась, губы облизывает, как будто там не документы подписывать, а торт вынесли. Покупатель в кожанке — он назвался Вадимом, кажется — лениво встал, выкинул пустой стакан от кофе в переполненную урну. Промазал. Стакан покатился по плитке, оставляя липкий коричневый след. Всем плевать.
Я стояла у колонны. Руки в карманах. Рядом Артем — молчит, только желваки гуляют. От него пахнет дешевым табаком и чем-то еще… бензином, что ли?
— Присаживайтесь, — девушка в окне даже головы не подняла. Бледная, волосы сальные, в пучок собраны. — Паспорта. Договор купли-продажи.
Они засуетились. Кирилл паспорт выложил, Нина — свою папку раскрыла. Покупатель деньги в сумке пересчитал, замок звякнул. Тихо так, но в этой духоте как выстрел.
— Продавец — Колосова Нина Степановна? — девушка застучала по клавишам. Громко так. — Объект: квартира, улица Маршала Жукова…
Я сделала шаг вперед. Подошва сапога чвакнула — снег стаял, вода внутри хлюпала. Противно.
— Подождите, — сказала я. Негромко, но Нина обернулась.
— Ты еще здесь? — свекровь аж перекосило. — Слышь, ты, болезная. Шла бы ты…
— Извините, — Артем протиснулся мимо покупателя, положил на стойку перед регистраторшей лист. Синяя печать, всё как надо. — Заявление о запрете на совершение регистрационных действий. И уведомление о наличии неисполненного долгового обязательства, обеспеченного данным имуществом.
Девушка в окне замерла. Подняла глаза. Мутные такие.
— Вы кто?
— Представитель займодавца, — Артем ткнул пальцем в экран. — Посмотрите базу. Пятнадцать минут назад через ЭЦП прошло уведомление. Обременение.
В окне что-то пискнуло. Регистраторша нахмурилась, задвигала мышкой.
— Так… Вижу. Объект заблокирован. Уведомление от службы судебных приставов… нет, пока только обеспечительные меры по иску. Но регистрация невозможна.
— Чего?! — Кирилл вскочил. Стул с грохотом отлетел назад, ударился об очередь. — Какая блокировка? Мама, что это за бред?
Нина Степановна побелела. Пятна пошли по шее, красные такие, некрасивые.
— Карина… ты что… ты что натворила, дрянь?! — она попыталась схватить меня за руку, но Артем просто перехватил её кисть. Спокойно так, но Нина пискнула.
— Осторожнее, — сказал он. — Нина Степановна, вы же договор займа на два миллиона помните? Пункт четыре-точка-два. Смена замков без согласия Карины Александровны — это нарушение условий. Автоматический возврат суммы в двойном размере. Плюс штрафные.
— Какие два миллиона? — Вадим, покупатель, встал. Лицо стало жестким. — Слышь, бабка. Ты мне сказала — квартира чистая. Я тебе задаток сотку отвалил вчера.
— Чистая она! Чистая! — Нина заверещала на весь зал. Люди начали оборачиваться. — Это она… она подделала всё!
— Нотариус Конева подтвердит, — Артем выложил вторую бумагу. — Копия договора. Оригинал в суде. Карина Александровна вчера подала иск. Сумма требований — четыре миллиона сто двадцать тысяч рублей. Квартира — под арестом до решения.
Вика сзади что-то пискнула.
— Кирюш, а как же… мы же… мебель в «ИКЕА» присмотрели… ну, в смысле в «Гулливере»…
— Заткнись ты! — Кирилл рявкнул на нее так, что она отшатнулась. — Мам, какой займ? Ты же говорила, это просто… просто формальность!
— Формальность? — я подошла вплотную. От Нины Степановны пахло валерьянкой и старой пудрой. — Пять лет я пахала на эту ипотеку. Бабушкины деньги туда вбухала. А вы — замки сменили? «Ничтожество», да, Кирюш?
Кирилл смотрел на меня. В глазах — паника. Жалкий такой. Волосы на лбу взмокли, прилипли.
— Карин… ну ты чего. Давай поговорим. Мы же свои. Зачем сразу в суд? Ну, погорячились…
— Свои? — я усмехнулась. — Ты это риелтору расскажи. Или Вадиму вот. Ему, кажется, деньги нужны.
— Сотку верни, — Вадим шагнул к свекрови. — Сейчас. На карту кидай. Иначе я…
— Нету… — Нина осела на стул. Папка соскользнула с колен, файлы рассыпались. Счета за свет, какие-то вырезки, старые фото… — Нету денег. Мы же… Кирюше машину взяли… аванс туда ушел…
— Что?! — Вадим перегнулся через стойку. — Ты мой задаток на тачку спустила? Бабка, ты берега попутала?
Девушка в окне быстро собрала документы в стопку.
— Я не могу проводить сделку. Следующий!
— Женщина, подождите! — Нина Степановна вцепилась в край пластика. — Пожалуйста! Нам очень надо! У нас кредит в ВТБ горит, шестьдесят тысяч платеж завтра!
— Следующий! — повторила регистраторша. Холодно так. У нее таких «драм» по десять штук на дню.
Мы вышли на крыльцо. Ветер рванул куртку. Артем закурил, щурясь на солнце.
— Значит так, — он выдохнул дым. — Иск принят. Куйбышевский суд. Завтра придет повестка. Либо вы отдаете четыре миллиона сейчас — хрен знает где вы их возьмете — либо квартира уходит с молотка. По рыночной цене она сейчас шесть миллионов семьсот. После торгов вам останется… ну, миллиона полтора. Как раз на однушку в Амуре. Убитую.
Нина Степановна сползла по стенке. Прямо на грязный бетон, в жижу из песка и окурков.
— Кирюша… — простонала она. — Сделай что-нибудь…
Кирилл молчал. Он смотрел на свою «Весту», припаркованную у края. На ту самую машину, купленную на украденный задаток. К нему уже шел Вадим. И вид у Вадима был совсем не добрый.
Я поправила шарф. Старый, колючий.
— Смирись, Кирюш, — сказала я. Его же словами. — Ты теперь тут никто.
Села в машину к Артему. В салоне было накурено, на коврике лежал пустой пакет из-под чипсов.
— Поехали, — сказала я.
— Куда?
— В «Магнит». Кефир куплю. Нормальный.
Муж настоял на разделе имущества — 5 лет спустя его решение обернулось против него