Я стояла на пороге с чемоданом в руке и смотрела на Олю. Она была в моём халате, том самом, синем в горошек, который я купила на распродаже прошлым летом. Волосы растрепаны, на лице размазанная тушь. Из-за её спины доносился гул голосов, чей-то хриплый смех, музыка.
— Оль, что происходит?
Она попыталась прикрыть дверь, инстинктивно, но я уже толкнула её плечом и прошла внутрь.
В гостиной сидело человек десять, может, больше. Лица незнакомые, кроме одного — парня, которого я видела на фотографиях Оли в соцсетях. На журнальном столике теснились бутылки, кто-то использовал мою керамическую пепельницу не по назначению. На полу, у самого дивана, лежала бабушкина ваза. Разбитая. Черепки разбросаны, один осколок блестел под торшером.
У меня в животе что-то сжалось.
— Оля. — Я обернулась к ней. Голос прозвучал чужим, глухим. — Что это?
— Вик, я… подожди, сейчас объясню. — Она схватила меня за локоть, потянула на кухню. — Ты же сказала, что вернёшься в воскресенье! Сегодня только четверг!
На кухне было ещё хуже. Грязные стаканы, тарелки с недоеденной едой, пролитое вино, которое уже засохло коричневым пятном на столешнице. Пахло табаком и чем-то кисло-сладким.
— И это значит, что можно устроить тут хаос? — Я не кричала. Хотелось, но не получалось. Слова застревали где-то между горлом и грудью.
— Это не хаос, просто… у Максима день рождения. — Оля говорила быстро, сбиваясь. — Он снимает квартиру, там нельзя шуметь, хозяйка запрещает. Я подумала, раз ты всё равно не дома…
— Ты подумала. — Я прислонилась к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Ты подумала за меня.
— Вика, ну пожалуйста, не надо так. — Оля сложила руки, как в школе, когда просила списать контрольную. — Ещё часика два и все уйдут. Я всё уберу. Ты даже не заметишь, что тут кто-то был.
Я посмотрела на неё и вдруг подумала: сколько лет мы дружим? Десять? Двенадцать? С первого курса точно. Помню, как она плакала в туалете после первого экзамена по высшей математике, а я сидела рядом на подоконнике и говорила, что всё будет нормально. Помню, как мы ночевали друг у друга, делили последние деньги до стипендии, ругались из-за ерунды и мирились через пять минут.
А теперь стою и не узнаю её.
— Уходите, — сказала я.
— Что?
— Забирай Максима, забирай всех остальных и уходите. — Я оттолкнулась от стены, выпрямилась. — Сейчас же.
— Ты не можешь нас выгнать, Вик. — Голос Оли дрогнул. — У них были планы, они готовились…
— Мне всё равно. — Я достала телефон. — Либо уходите сами, либо я звоню участковому.
— Вика! Ты издеваешься?
В этот момент в дверном проёме появился парень с бокалом в руке. Максим, судя по всему. Среднего роста, спортивная куртка, в глазах та самая развязность, которая меня всегда раздражала.
— Что за шум, девчонки? — Он улыбался, но улыбка была пьяная, размытая.
— Никакого шума, Макс. — Оля развернулась к нему. — Это подруга моя, она с дороги, устала просто…
— Вечеринка окончена. — Я смотрела на него в упор. — У вас десять минут, чтобы собраться и уйти.
Он изогнул бровь, оглядел меня.
— Слышь, хозяйка, остынь. Оля нас пригласила, значит, мы гости. Иди в комнату, отдохни, а мы посидим ещё немного.
Внутри меня что-то щёлкнуло.
— Повторяю последний раз. Это моя квартира. Оля не имела права приглашать кого-либо. Десять минут или я набираю полицию.
— Да ты охренела. — Максим шагнул вперёд и я почувствовала запах перегара. — Думаешь, если квартира твоя, можешь всем указывать?
— Именно так. — Я разблокировала телефон, нашла номер участкового. — Девять минут.
— Макс, пожалуйста. — Оля дёрнула его за рукав. — Давай правда уйдём. Она серьёзно.
Он отмахнулся от неё, почти грубо.
— Да пусть звонит. Посмотрим, что менты скажут.
Я нажала на вызов. В трубке загудело. Два гудка, три. Потом щелчок.
— Да, слушаю.
— Владимир Петрович, добрый вечер. Соколова, квартира сорок два. У меня в квартире посторонние, отказываются уходить.
Голоса в гостиной стихли. Кто-то выглянул из-за угла.
— Понял. Сейчас буду.
Я убрала телефон.
— Участковый через пять минут будет здесь. Если хотите, можете остаться и объяснить ему, на каком основании находитесь в чужой квартире.
Эффект был мгновенным. Из гостиной послышалась возня, шорох курток, стук бутылок. Максим выругался, но уже тише, развернулся и вышел.
— Вика. — Оля стояла передо мной, и я вдруг заметила, что у неё тоже глаза красные. — Зачем ты так поступаешь? Мы же друзья.
— Были, — сказала я. — Были друзьями.
Её лицо исказилось.
— То есть как это? Из-за одной вечеринки ты готова всё перечеркнуть?
— Это не про вечеринку, Оль. — Я говорила медленно, чувствуя, что если ускорюсь, сорвусь на крик. — Ты разбила бабушкину вазу. Единственную вещь, которая у меня от неё осталась. Ты привела сюда незнакомых людей, которые курили, пили и не подумала меня спросить. Просто решила, что можешь.
— Я бы всё убрала. — Её голос дрожал. — Всё бы исправила. Вазу новую купила бы…
— Это была не просто ваза! — Я не удержалась, голос сорвался. — Бабушка подарила её мне на новоселье. За месяц до того, как умереть. Понимаешь? Она последнее, что у меня от неё есть!
Оля замерла. Губы дрогнули.
— Я не знала. Вика, клянусь, я не знала.
— Ты не спросила. — Я сглотнула, пытаясь справиться с подступающими слезами. — Ты просто решила. За меня. Без меня.
В коридоре хлопнула входная дверь. Один раз, второй. Гости уходили.
— Что мне сделать? — Оля шагнула ближе. — Вик, скажи, что мне нужно сделать, чтобы ты простила?
Я посмотрела на неё и поняла, что не знаю ответа.
— Ничего. — Я покачала головой. — Просто уходи. Оставь меня.
— Вика…
— Пожалуйста. — Я отвернулась к окну. — Просто уйди.
Она постояла ещё минуту, потом вышла. Я слышала, как она открывает дверь в спальню, где оставила вещи, как звучат приглушённые голоса — наверное, Максим что-то говорил ей. Потом снова хлопнула дверь и в квартире стало тихо.
Я стояла у окна, глядя на огни города. Внизу, во дворе, мелькнули две фигуры — Оля и Максим. Они шли к машине, он обнимал её за плечи, она шла, опустив голову.
Когда они уехали, я прошла в гостиную. Осмотрела. Бутылки на столе, окурки в пепельнице, пятна на диване. И эта ваза. Осколки на полу.
Я присела на корточки, начала собирать их. Один, второй, третий. Руки дрожали. Острый край полоснул по пальцу, выступила кровь. Я даже не почувствовала боли.
Сидела на полу, сжимая осколки в ладонях и плакала. Тихо, без всхлипов. Просто слёзы катились по щекам, а я не вытирала их.
Убиралась я до трёх ночи. Вынесла мусор, перемыла посуду, протёрла все поверхности. Постирала халат, в котором была Оля. Сменила бельё на кровати. Но запах табака не выветривался, въелся в обивку дивана, повис в воздухе. А на паркете остались царапины от чьих-то каблуков.
Легла в пятом часу. Не спалось. Лежала, уставившись в потолок, и прокручивала в голове этот вечер. Олино лицо в дверях. Разбитую вазу. Её слова: «Ты зря вернулась раньше».
Может и правда зря.
Утром проснулась от телефона. Сообщение от Оли: «Вик, прости меня. Пожалуйста. Я не хотела. Я думала, ты не узнаешь и всё будет хорошо».
Я прочитала и положила телефон обратно. Отвечать не стала.
Потом написала Ира, наша общая подруга: «Вика, я знаю, что произошло. Мне очень жаль. Прости меня. Если нужно поговорить — звони».
Заблокировала Иру тоже.
Следующие дни шли как в тумане. Ходила на работу, возвращалась домой, сидела в пустой квартире. Смотрела на полку, где раньше стояла ваза, и чувствовала, как внутри образуется пустота.
На выходных позвонила мама.
— Викуль, как дела? Что-то ты какая-то не такая последние дни.
— Нормально всё, мам. Просто устала.
— Устала, — повторила она недоверчиво. — С Олей всё в порядке? Вы давно не созванивались втроём.
— Мы… поссорились.
— Серьёзно?
Я рассказала. Коротко, без подробностей. Но мама всё поняла.
— Ясно. И как ты себя чувствуешь?
— Не знаю. — Я прислонилась лбом к холодному стеклу окна. — Обидно. Больно. И злюсь. На неё, на себя.
— На себя за что?
— За то, что доверилась. За то, что думала, будто мы на одной волне.
Мама помолчала.
— Вик, люди ошибаются. Даже те, кого мы любим. Вопрос в том, готова ли ты дать ей шанс исправиться.
— Не знаю, мам. Честно. Не знаю.
Через несколько дней, когда я вернулась с работы, у двери стояла большая коробка. Я расписалась курьеру, занесла внутрь, вскрыла.
Ваза. Похожая на бабушкину. Не точная, конечно. Форма чуть другая, роспись немного отличается. Но стиль тот же, почерк узнаваем.
Внутри записка, написанная от руки: «Я знаю, что не верну настоящую. Но, может быть, эта хоть немного заполнит пустоту. Прости меня, Вик. Прости, если сможешь. Оля».
Я стояла, держа вазу в руках и чувствовала, как в горле снова встаёт комок. Оля обошла, наверное, с десяток антикварных лавок. Искала, выбирала, тратила деньги. Старалась загладить вину.
Но достаточно ли этого?
Поставила вазу на полку. Встала напротив, смотрела. Она красивая. По-своему. Но это не бабушкина.
Телефон завибрировал. Ира: «Вика, я понимаю, что ты злишься. И на Олю и на меня. Но давай встретимся? Мне нужно кое-что объяснить».
Я смотрела на сообщение несколько минут. Потом написала: «Завтра. Шесть вечера. Кофейня на Тверской».
На следующий день Ира уже сидела за столиком, когда я пришла. Заказала мне капучино, как я люблю, с корицей. Сама пила чай, теребила край салфетки.
— Спасибо, что пришла, — сказала она, когда я села.
— Я не обещаю, что прощу, — ответила я сразу. — Просто выслушаю.
— Понимаю. — Ира кивнула. — Вик, я дура. Когда Оля попросила помочь купить вино, я подумала, что это просто небольшая посиделка. Несколько человек, пара часов. Я не знала, что будет целая толпа. И что они разнесут всё.
— Ты помогла ей организовать это. Зная, что я не в курсе.
— Да. — Она опустила глаза. — Я думала… не знаю, что я думала. Наверное, что ты добрая и поймёшь.
— Понимать нечего, Ир. Это моё жильё. Моё пространство. Вы распорядились им, будто это общага, где можно устраивать вечеринки без спроса.
Она молчала.
— Про вазу знаешь? — спросила я.
— Оля рассказала. — Ира подняла взгляд. — Мне очень жаль, Вик. Правда. Если бы я знала…
— Если бы вы спросили разрешения, ничего бы не случилось. — Я отпила кофе. Он был горячим, обжигал язык. — Я бы сказала нет и точка.
— Ты права.
Мы сидели молча. Вокруг шумела кофейня, люди разговаривали, смеялись, кто-то громко звал официанта.
— Оля себе места не находит, — сказала Ира тихо. — Она боится, что потеряла тебя навсегда.
— Может и потеряла. — Я пожала плечами. — Не знаю пока.
— Она готова на всё, чтобы вернуть твоё доверие.
— На всё? — Я усмехнулась. — Ир, доверие не возвращается подарками. Оно строится годами и рушится в один момент.
— Я знаю. — Ира сглотнула. — Но, может быть, дашь ей шанс попробовать?
Я не ответила. Допила кофе, встала.
— Спасибо за встречу. Мне пора.
— Вика, подумай. Пожалуйста.
Я вышла из кофейни, не оборачиваясь.
Дома снова стояла у полки с вазой. Оля старалась. Это было видно. Записка, написанная дрожащим почерком. Ваза, которую она наверняка искала неделю.
Но можно ли простить то, что она сделала?
Я взяла телефон, открыла нашу переписку. Последнее сообщение от неё: «Вик, прости. Я не прошу забыть. Просто дай мне возможность доказать, что я изменилась».
Написала: «Спасибо за вазу».
Ответ пришёл моментально: «Спасибо, что ответила. Я боялась, что ты больше никогда не напишешь».
Я смотрела на экран, думала. Потом набрала: «Мне нужно время. Я не готова сейчас всё забыть».
«Я понимаю. Я подожду. Сколько нужно».
«И не обещаю, что всё вернётся как раньше».
«Я не прошу того же. Просто хочу шанс».
Я положила телефон, подошла к окну. Город жил своей жизнью — машины внизу, огни в окнах, где-то лаяла собака.
Прощу ли я Олю? Не знаю. Может, да. Может, нет. Но я устала носить эту тяжесть внутри. Злость выматывает. Обида разъедает.
Написала ей: «Давай встретимся. Поговорим нормально».
«Когда?»
«В субботу. Два часа. Парк у фонтана».
«Буду. Спасибо, Вик».
Я убрала телефон, посмотрела на вазу. Она стоит на полке, наполненная светом от окна. Не заменит бабушкину. Никогда. Но, может быть, станет чем-то другим. Напоминанием о том, что ошибки — часть жизни. И о том, что иногда люди достойны второго шанса.
Иногда.
Перепиши машину на меня! Ты же все равно в декрете! – потребовал младший брат мужа