Она вытащила листок и развернула его на столе, разглаживая ладонью. Строительный магазин на Каширской. Ламинат, плинтус, грунтовка, валики, малярная лента. Сумма внизу: сорок одна тысяча восемьсот. Адрес доставки: улица Академика Варги, дом 8, квартира 114.
Они жили на Братиславской. Улица Академика Варги находилась в другом конце Москвы.
Галина перечитала адрес ещё раз, медленно, по слогам, как будто буквы могли перестроиться и показать что-то знакомое. Не перестроились. Она сложила квитанцию обратно, убрала в карман и повесила куртку на крючок. Потом нашла спички в ящике и зажгла конфорку.
Борщ закипал. Она помешивала его деревянной ложкой и смотрела, как свёкла окрашивает бульон в тёмно-красный. Пар поднимался к вытяжке, которая не работала уже полгода. Виталий обещал починить. Потом сказал, что проще заменить. Потом перестал об этом говорить.
Он пришёл в девять. Снял ботинки, прошёл на кухню, сел за стол. Пахло от него не потом и не офисом. Пахло краской. Тонко, едва уловимо, но Галина почувствовала сразу, потому что этот запах она знала: они сами делали ремонт четыре года назад, и тогда от него пахло точно так же.
– Борщ будешь?
– Давай.
Она налила. Поставила тарелку. Хлеб уже лежал нарезанный, на деревянной доске с трещиной посередине. Доску тоже надо было заменить. Много чего надо было заменить.
– На работе нормально?
– Угу. Устал как собака.
Он ел быстро, наклонившись над тарелкой. Ложка стучала о дно. Галина сидела рядом и смотрела на его руки. Под ногтями правой руки белели следы. Шпаклёвка, подумала она. Или затирка. Или штукатурка. Что-то, что не смывается с первого раза.
– Виталь.
– М?
– Ты кредит оформлял не так давно?
Он не перестал есть. Ложка качнулась, но не остановилась.
– Какой кредит?
– Потребительский. В Сбере.
Теперь остановилась. Он поднял голову и посмотрел на неё. Глаза у него были светло-серые, почти прозрачные, и когда он врал, они не бегали. А замирали. Галина это знала.
– А, это. Ну да, небольшой. На машину хотел кое-что.
– Кое-что за двести тысяч?
– Откуда ты знаешь сумму?
Она не ответила. Потому что не знала сумму. Угадала. И его реакция подтвердила.
Виталий вернулся к борщу. Ложка снова застучала.
– Галь, не начинай. Я разберусь.
– Я не начинаю. Просто спросила.
– Ну и ладно.
Она встала, убрала со стола свою чашку, вымыла её и поставила в сушилку. Кран подтекал. Этот кран подтекал с марта. Она к нему привыкла, как привыкают к хроническому шуму: сначала слышишь, потом перестаёшь, потом однажды замечаешь тишину и понимаешь, что что-то сломалось окончательно.
На следующий день Галина отпросилась с работы на два часа раньше. Она работала в районной поликлинике, вела картотеку, заполняла направления, передавала анализы в лабораторию. Работа тихая, бумажная, от которой к вечеру болели глаза и пахли руки дезинфектором.
Она села в метро на Братиславской, доехала до Тёплого Стана с пересадкой, потом автобус. Улицу Академика Варги нашла по навигатору. Дом 8 стоял на углу, кирпичный, девятиэтажный, с жёлтыми балконами. Типовой дом, каких тысячи. Галина остановилась около подъезда и достала телефон. Набрала номер Виталия.
Гудки шли долго. На шестом он ответил.
– Алё?
– Ты где?
– На работе. А что?
– Ничего. Просто звоню.
Она нажала отбой и посмотрела на окна четвёртого этажа. Квартира 114. Если первый подъезд, если по четыре квартиры на площадке, то четвёртый этаж, вторая дверь слева. Она посчитала это автоматически, как считала номера карточек в поликлинике.
В окне горел свет. Жёлтый, тёплый, как будто там включили торшер. Или бра. А может, настольную лампу. Галина стояла внизу, на тротуаре, и смотрела на этот свет, засунув руки в карманы куртки. Октябрь давил сыростью, и пальцы мёрзли даже в карманах.
Она простояла двенадцать минут. Знала точно, потому что засекла по часам в телефоне. За эти двенадцать минут свет в окне не погас, никто не вышел из подъезда, никто не вошёл. Двор был пуст, только чья-то рыжая кошка сидела на капоте старого «Логана» и вылизывала лапу.
Галина развернулась и пошла обратно к автобусной остановке.
Дома она открыла ноутбук и зашла в личный кабинет банка. У них был общий доступ ко всем счетам, Виталий сам настроил это три года назад, когда они оформляли ипотеку. Тогда он сказал: «Нам нечего скрывать друг от друга». Она запомнила. Не фразу даже, а то, как он это произнёс: спокойно, между делом, намазывая масло на хлеб.
Кредит нашёлся сразу. Двести сорок тысяч рублей. Оформлен в сентябре. Ежемесячный платёж: одиннадцать тысяч четыреста. На пять лет.
Галина закрыла ноутбук и некоторое время сидела неподвижно. Кот залез на стол и ткнулся лбом ей в локоть. Она машинально погладила его за ухом, и он заурчал.
Пять лет. Это обозначает, что последний платёж будет в 2031 году. Сыну Лёше к тому времени исполнится двенадцать. Дочке Полине, четырнадцать. И каждый месяц из семейного бюджета будет уходить сумма, на которую можно купить продуктов на неделю. За ремонт в чужой квартире.
Вот что не давало ей покоя: не измена, не враньё, не чужая квартира. А то, что он повесил этот платёж на них обоих и не сказал. Что всякий раз, когда она экономила на мясе, покупая курицу вместо говядины, часть этой экономии шла на чей-то ламинат.
Кот спрыгнул со стола. Галина встала и пошла забирать детей из продлёнки.
Полина училась в четвёртом классе и последнее время ходила мрачная. Учительница по математике ставила ей тройки, и Полина злилась молча, по-взрослому, не плакала, а просто переставала разговаривать на весь вечер.
– Мам, а мы на каникулах куда-нибудь поедем?
– Посмотрим.
– Лерка в Турцию едет. С родителями.
Галина промолчала. Лёша шёл рядом, держал её за руку и шлёпал ботинками по лужам. Ему было семь, и мир пока был простым: есть лужи, есть ботинки, есть радость. Она завидовала этой простоте.
– Мам, ну пожалуйста. Хотя бы в Анапу.
– Полин, я сказала: посмотрим.
Дочь замолчала. Но Галина видела, как она сжала лямку рюкзака, и костяшки пальцев побелели.
Дома она разогрела детям макароны с сосисками, проверила у Полины русский, послушала, как Лёша читает про медведя в берлоге. Потом уложила обоих, выключила свет в их комнате и села на кухне.
Телефон лежал на столе экраном вниз. Она его перевернула.
Сообщение от подруги Нади: «Галь, ты как? Давно не виделись». Галина набрала: «Нормально. Давай в субботу». И стёрла. Набрала снова: «Можем в субботу? Мне надо поговорить». Отправила.
Потом достала из шкафа блокнот, который вёлся нерегулярно: списки продуктов, расписание кружков, телефоны сантехника и педиатра. Открыла чистую страницу. Написала сверху: «Что я знаю». И ниже, по пунктам.
Кредит, двести сорок тысяч. Адрес доставки стройматериалов. Запах краски. Шпаклёвка под ногтями. Свет в окне на четвёртом этаже.
Список выглядел как протокол. Она и чувствовала себя следователем. А может, свидетелем. Кем-то, кто собирает факты и пока не знает, какой вынесет приговор.
В субботу они встретились с Надей в кофейне у метро. Надя пришла в красном пальто и с новой стрижкой. Каре, которое ей шло и делало моложе.
– Ты похудела, – сказала Надя вместо «привет».
– Да нет.
– Похудела. Щёки впали. Ты ешь нормально?
Галина отпила латте. Молочная пенка осела на губе. Она вытерла её салфеткой.
– Надь, у Виталия квартира.
– В смысле?
– Другая квартира. Не наша. Он взял кредит и делает там ремонт.
– Подожди. Откуда ты знаешь?
– Нашла квитанцию. Проверила банк. Ездила по адресу.
Надя поставила чашку и уставилась на неё.
– Ты ездила по адресу? Одна?
– Одна.
– И что?
– Ничего. Стояла, смотрела на окна. Там свет горел.
Надя молчала секунд десять. Потом потёрла лоб.
– Может, это для матери его? Она же говорила, что хочет переехать.
– Его мать живёт в Рязани. И переезжать не собиралась, я с ней разговаривала в сентябре, на дне рождения Лёши. Она сказала, что из своего дома ни ногой.
– Тогда для кого?
Галина пожала плечами.
– Вот и я думаю.
– Ты его спрашивала?
– Про кредит спросила. Он сказал, что на машину.
– А квитанция?
– Про квитанцию не говорила. И про адрес.
Надя наклонилась ближе. От неё пахло сладкими духами и шоколадным кексом.
– Галь, может, это женщина какая-нибудь?
Галина не ответила. Она смотрела в окно кофейни, где мимо витрины проходила старуха с тележкой, и колёса тележки дребезжали по плитке.
– Я не знаю, – сказала она. – Но мне от этого не легче. Даже если не женщина. Он врёт. И платит кредит из наших денег.
– Из ваших?
– У нас общий бюджет, Надь. Я получаю тридцать две тысячи. Он шестьдесят. Всё в одну кучу, оттуда на ипотеку, на продукты, на детей. И вот теперь ещё одиннадцать тысяч каждый месяц уходит непонятно куда.
Надя покрутила в пальцах сахарный пакетик.
– Тебе надо с ним поговорить. По-нормальному.
– Я знаю.
– Не когда он с борщом сидит. А отдельно. Сесть и сказать: я знаю про квартиру.
Галина кивнула. Но внутри что-то сопротивлялось. Как будто, пока она не сказала вслух, оставался шанс, что это всё объяснится. Что он скажет: «А, это для друга, я помогаю». Или: «Это инвестиция, я сдам её, и мы заработаем». Что-нибудь простое, чему можно поверить.
А если она спросит, и ответа не будет?
Она спросила в среду. Дети ночевали у её матери, потому что в школе был санитарный день, и Галина привезла их накануне. Виталий пришёл в половине десятого. Она ждала на кухне. На столе стоял чайник, две кружки и блокнот.
– Что за допрос? – он попытался улыбнуться.
– Сядь.
Он сел. Куртку не снял. Как будто чувствовал, что может понадобиться уйти.
– Улица Академика Варги, дом 8, квартира 114. Что это?
Он не ответил сразу. Пальцы его правой руки легли на стол и забарабанили по поверхности. Ритм был рваный, нервный.
– Ты рылась в моих вещах?
– Я искала зажигалку в твоей куртке. Нашла квитанцию.
– И поехала по адресу?
– Да.
Он откинулся на спинку стула. Стул скрипнул.
– Галь, это сложная ситуация.
– Расскажи.
– Это для Юли.
Юля. Его сестра. Галина моргнула.
– Юля в Краснодаре.
– Юля переехала в Москву. В августе.
– Ты мне не сказал.
– Она просила не говорить.
– Почему?
– Потому что она ушла от Стаса. С ребёнком. Без денег. Сняла комнату в коммуналке. Там обои отваливаются и плесень в ванной. Я не мог это видеть.
Галина молчала. Чайник остывал. Она слышала, как в трубах гудит вода, как за стеной у соседей работает телевизор. Кто-то смеялся на экране, и смех доносился приглушённо, как из-под подушки.
– Ты взял кредит на двести сорок тысяч, чтобы сделать ремонт Юле.
– Да.
– Не посоветовавшись со мной.
– Я знал, что ты скажешь.
– Что я скажу?
– Что мы не можем себе этого позволить. Что у нас ипотека. Что у нас двое детей. Всё правильно, Галь. Ты бы всё правильно сказала. Но я не мог ей отказать.
Она встала. Подошла к раковине. Открыла кран, набрала воды в стакан. Выпила. Вода была ледяной, и зубы свело.
– Одиннадцать тысяч в месяц, – сказала она, не оборачиваясь.
– Я знаю.
– Пять лет.
– Я знаю.
– Полина хочет на каникулах в Анапу. Я не могу ей это пообещать. Потому что мы теперь должны банку.
Он не ответил. Она обернулась. Он сидел, наклонившись вперёд, и тёр лицо ладонями. Щетина на подбородке была двухдневная, и под глазами лежали тени, которых она раньше не замечала. Или замечала, но не придавала значения.
Ночью она не спала. Лежала на своей стороне кровати, слушала, как он дышит рядом. Ровно, глубоко. Заснул сразу. А она считала.
Одиннадцать тысяч четыреста, помноженные на шестьдесят месяцев: шестьсот восемьдесят четыре тысячи. С процентами больше. Это была квартира Полины, та самая, которую они откладывали на будущее и никак не могли начать. Это были три поездки на море. Это были новые ботинки для Лёши, которые она покупала на распродаже, а не в начале сезона. Это был ремонт в их собственной квартире, где потолок в ванной пожелтел от сырости, а линолеум на кухне прохудился у мойки.
Она не злилась. Злость пришла бы проще. Злость понятна, у неё есть форма: крик, хлопок дверью, разбитая тарелка. А то, что чувствовала Галина, формы не имело. Оно было похоже на усталость, но глубже. Как будто из-под ног вытащили не ковёр, а пол.
Виталий не предал. Не изменил. Не украл. Он помог сестре. И если бы кто-нибудь рассказал эту историю на работе, все бы сказали: какой хороший брат. Какой порядочный мужик. А Галина лежала в темноте и думала: а я? Со мной кто посоветовался?
Она повернулась на бок. За окном горел фонарь, и свет от него ложился на потолок жёлтой полосой. В точности такой же свет она видела в окне на Академика Варги. Тёплый, спокойный. Чужой.
Утром она позвонила свекрови. Не для того, чтобы пожаловаться. Для того, чтобы проверить.
– Валентина Сергеевна, а Юля как? Давно с ней не разговаривала.
Пауза. Долгая. Такая долгая, что Галина услышала, как за стеной у свекрови кукарекает петух. Рязань.
– Юля нормально, – сказала свекровь. Голос был осторожный.
– Она всё ещё в Краснодаре?
Ещё пауза.
– Галочка, я не знаю, что тебе Виталий рассказывал.
– Он рассказал, что она в Москве.
– Да, в Москве. С Данькой. Сняла жильё. Виталий помогает.
– Я знаю. Я только сейчас узнала.
– Ох.
Это «ох» сказало всё. Свекровь знала. Знала и молчала. Потому что Виталий попросил. Потому что так было удобнее. Потому что Галина была тем человеком в семье, которого можно не спрашивать. Она и так всё примет. Она и так справится.
– Валентина Сергеевна, вы знали про кредит?
– Про какой кредит?
Голос стал выше. Не знала.
– Виталий взял двести сорок тысяч в банке. На ремонт Юлиной квартиры.
Тишина. Петух кукарекнул снова.
– Двести сорок?
– Да.
– Господи.
– Вот и я так подумала.
После разговора Галина положила телефон на стол и некоторое время смотрела на свои руки. Костяшки были сухие, кожа потрескалась у ногтей. Она забывала мазать кремом. Точнее, не забывала, а не считала важным.
Вечером Виталий вернулся раньше обычного. Поставил в прихожей пакет из «Леруа Мерлен». Галина видела из кухни зелёный логотип на белом пластике.
– Это опять туда? – спросила она.
– Галь.
– Нет, мне интересно. Ты каждый вечер после работы едешь на Академика Варги и кладёшь плитку.
– Не каждый.
– Через день.
– Я помогаю Юле.
– Ты помогаешь Юле за мой счёт.
Он выпрямился. Снял куртку, повесил на крючок. Медленно, аккуратно.
– За наш счёт, – поправил он.
– Именно. Поэтому я должна была знать.
– Ты бы не согласилась.
– Ты не знаешь этого.
– Знаю. Ты бы начала считать.
– А что в этом плохого? Считать, это плохо? Когда у нас ипотека, двое детей, моя зарплата тридцать две тысячи и кран на кухне течёт с марта?
Он сел на табуретку в прихожей. Ботинки не развязал, просто стянул за задники. Левый упал набок.
– Юлька плакала, – сказал он тихо. – Она звонила мне в августе и плакала. Данька кашлял, в комнате было сыро. Стас денег не даёт, алименты она ещё не оформила. Мне что, надо было сказать: подожди, я спрошу жену?
– Да.
– Что?
– Да, надо было сказать. Потому что я твоя жена. И эти деньги, наши деньги.
Она не кричала. Говорила ровно. И от этого ей было страшнее, чем если бы кричала.
На следующий день она поехала на Академика Варги сама. Не к дому. К Юле. Номер взяла у свекрови.
Юля открыла дверь и отступила назад, как будто ожидала удара. Ей было тридцать два, но выглядела она старше: худая, светлые волосы стянуты резинкой, тёмные круги до скул. На ней был мужской свитер на два размера больше, рукава закатаны.
Квартира пахла свежей краской и чем-то хвойным. Ламинат был светлый, почти белый. Плинтуса ровные. Стены выкрашены в бледно-серый. Всё аккуратно, всё новое.
В комнате на полу сидел мальчик лет пяти и строил башню из деревянных кубиков. Данька. Он поднял голову, посмотрел на Галину серьёзными тёмными глазами и вернулся к башне.
– Я не просила его, – сказала Юля сразу. – Он сам предложил.
– Я знаю.
– Я хотела только обои переклеить. Самые дешёвые. А Виталий приехал, посмотрел и сказал, что так жить нельзя.
Галина прошла в комнату. Провела пальцем по подоконнику. Чисто. Новая краска на раме, без подтёков. Батарея тоже покрашена. Качественно.
– Он хорошо сделал, – сказала она.
Юля стояла в дверном проёме и смотрела на неё. Галина видела, как у неё подрагивает нижняя губа.
– Галя, прости меня.
– За что?
– За то, что не позвонила тебе. За то, что согласилась. Мне было стыдно. Я не хотела, чтобы ты подумала, что я…
– Что ты?
– Что я сижу на шее у твоей семьи.
Данька повалил башню и засмеялся. Кубики раскатились по ламинату.
Галина села на корточки рядом с ним.
– Красивая была башня, – сказала она.
– Я новую построю, – ответил мальчик.
Она улыбнулась. Первый раз за две недели.
Обратно ехала в автобусе и смотрела в окно. Москва за стеклом была серой, октябрьской, с мокрыми тротуарами и оранжевыми листьями, прибитыми к асфальту. Женщина на соседнем сиденье читала книгу. Галина скосила глаза: Ремарк. «Три товарища». Она читала эту книгу в двадцать лет и тогда плакала. Сейчас бы не заплакала. Сейчас она понимала Ремарка иначе.
Она достала телефон и написала Виталию: «Была у Юли. Поговорим вечером. Без крика».
Он ответил через минуту: «Ок».
Точка после «ок». Он всегда ставил точку. Даже в коротких сообщениях. Как будто закрывал каждую фразу на замок.
Вечером они сели на кухне. Дети были дома, но уже легли. Полина в наушниках слушала что-то перед сном, Лёша засыпал сразу, как только голова касалась подушки.
– Я не против помощи Юле, – начала Галина.
Он посмотрел на неё с недоверием.
– Подожди. Я не закончила. Я не против помощи. Но я против того, как ты это сделал. Ты решил за нас обоих. Ты взял кредит на пять лет, не сказав мне. Ты врал про машину. И ты ездил туда каждый вечер вместо того, чтобы быть дома.
– Я работал. После работы.
– Ты работал на Юлину квартиру. А наша квартира разваливается. Вытяжка не работает. Кран течёт. Линолеум прохудился. Потолок в ванной жёлтый.
Он молчал.
– И я сижу тут каждый вечер одна с детьми и думаю, что ты задерживаешься на работе. А ты кладёшь плитку в чужой ванной.
– Не в чужой. Юлиной.
– Для меня это чужая. Потому что ты меня туда не пустил. Ты меня вычеркнул из этого решения.
Его пальцы лежали на столе. Он сцепил их и сжал. Костяшки побелели.
– Я боялся, – сказал он.
– Чего?
– Что ты скажешь нет. И что она останется в той комнате с плесенью. И что я буду знать, что мог помочь и не помог.
Галина закрыла глаза. За веками плыли красные круги, такие бывают, когда долго смотришь на лампу.
– Ты мог бы просто мне рассказать, – сказала она.
– Мог.
– Почему не рассказал?
– Потому что проще было сделать. Чем объяснять. Чем спорить.
Она открыла глаза.
– Это не называется «проще». Это называется: ты не считаешь меня равной.
Он вздрогнул. Как будто она его ударила.
Неделю они почти не разговаривали. Не из-за ссоры. Ссоры не было. Была пустота, которая заняла место между ними, как мебель в комнате: не мешает ходить, но и не убрать.
Галина кормила детей, ходила на работу, проверяла уроки. Виталий приходил, ужинал, ложился. На Академика Варги он больше не ездил. Или ездил днём, когда она не могла проверить. Она не проверяла.
В четверг Полина принесла пятёрку по математике. Радовалась так, что хлопнула тетрадью об стол и закружилась по кухне.
– Мам, видишь? Видишь? Пять! С плюсом!
– Молодец, – сказала Галина и обняла её.
Полина пахла школьным мелом и яблочным соком. И на секунду, пока дочь прижималась к ней, Галина почувствовала что-то похожее на твёрдую землю. Как будто под ногами снова был пол.
Вечером она открыла блокнот. Перечитала свой список. «Что я знаю». Взяла ручку и дописала ниже: «Что я хочу».
1 пункт: знать. Второй: решать вместе. Третий: починить кран.
Она посмотрела на третий пункт и усмехнулась. Потом зачеркнула его и написала: «Вызвать сантехника самой».
В воскресенье она позвонила Юле.
– Алименты оформила?
– Нет ещё.
– Почему?
– Не знаю, как. И денег на юриста нет.
– На «Госуслугах» можно подать бесплатно. Я тебе скину ссылку. И заявление поможем составить, у нас на работе девочка в юридическом разбирается.
– Спасибо, Галь.
– И ещё. Если тебе нужна помощь, звони мне. Не Виталию. Мне.
Юля молчала несколько секунд. Потом сказала:
– Ладно.
Галина положила трубку. Кот запрыгнул на подоконник и ткнулся носом в стекло. За окном шёл мелкий дождь, и капли ползли по стеклу рваными дорожками, сливаясь и расходясь, как будто не могли выбрать направление.
В понедельник Галина вызвала сантехника. Он пришёл в синем комбинезоне, с чемоданчиком, пахнущим металлом и резиной. За пятнадцать минут поменял прокладку. Кран перестал капать.
Тишина, которая наступила после, была оглушительной. Галина стояла у раковины и слушала эту тишину. Ни капли. Ни звука. Только холодильник гудел ровно.
Она положила ладонь на край раковины. Фаянс был прохладный и гладкий.
Когда Виталий пришёл вечером, она сказала:
– Кран починила.
Он посмотрел на раковину. Потом на неё.
– Сантехника вызвала?
– Да.
– Сколько?
– Восемьсот рублей.
Он кивнул. Сел за стол. Она поставила перед ним тарелку.
– Галь.
– М?
– Я перевёл на кредит двойной платёж в этом месяце. Хочу закрыть досрочно. Попрошу премию в декабре.
– Хорошо.
– И я позвоню Юле. Скажу, чтобы алименты оформила. Стас обязан платить.
– Я ей уже сказала.
Он поднял брови.
– Ты с ней разговариваешь?
– Да. С воскресенья.
Он смотрел на неё так, как будто видел первый раз. Или как будто видел впервые за долгое время.
– Борщ стынет, – сказала Галина.
Он взял ложку.
На стене тикали часы. Дети делали уроки в своей комнате. Полина что-то бубнила себе под нос, заучивая стихотворение. Лёша стучал карандашом по столу.
Галина села около мужа и обхватила руками кружку. Чай был горячий, и тепло проходило через керамику в ладони, в пальцы, в потрескавшуюся кожу у ногтей.
Она не простила. Не совсем. Прощение было бы слишком быстрым и слишком простым для того, что произошло. Но она сидела здесь, около него, и пила чай. И кран не капал. И это было начало чего-то, у чего пока не было названия.
На подоконнике стоял горшок с засохшим базиликом. Она забыла его полить. Надо будет полить завтра. Или посадить новый.
За окном дождь перестал. Фонарь горел жёлтым. Похожий свет она видела две недели назад, на Академика Варги, в чужом окне на четвёртом этаже. Тот же цвет. Но теперь он был её собственный.
— Открывай, мы поживём у вас — и я впервые сказала — нет