— Ты что, перепутала тарелки? Эти салатницы только для салатов, а для закусок у нас серебро! — свекровь говорила так, будто Оля была не женой её сына, а вчера нанятой прислугой, провалившей экзамен.
Оля сжала в руках крахмальную скатерть. Обычно она терпела, улыбалась и переставляла посуду. Но сегодня, глядя на довольные лица десяти человек родни, ждущих, когда же им начнут прислуживать, внутри неё что-то оборвалось.
— Стол я накрою так, как считаю нужным, а не под заказы твоей родни, — сказала она.
В комнате воцарилась тишина, в которой можно было расслышать, как рушится семейное счастье.
А ведь ещё утром всё казалось привычным. Оля встала в шесть, чтобы успеть замесить тесто для пирожков, перебрать гречку и начистить гору картошки. Свекровь позвонила накануне и сухо перечислила:
— Ждём десять человек. Сделай оливье, селёдку под шубой, заливное и непременно тот торт, что ты пекла на прошлый Новый год. И проследи, чтобы скатерть была накрахмалена, а салфетки — только льняные.
Оля молча кивнула в трубку. Игорь, её муж, сидел рядом на диване и листал новости. Когда разговор закончился, он поднял глаза:
— Мама будет довольна, если всё сделаешь как надо. Ты же у меня умница.
— Угу, — буркнула Оля, пряча глаза.
Она уже десять лет была замужем и десять лет слышала эту фразу: «Мама будет довольна». Сначала ей хотелось угодить, потом — не разочаровать, а теперь… Теперь она просто устала.
К двум часам дня стол ломился от яств. Оля металась между кухней и гостиной, поправляя тарелки, доливая напитки, меняя пепельницы. Родственники прибывали, шумно рассаживались, обсуждали новости. Игорь сидел во главе стола рядом с матерью и довольно улыбался.
— Олечка, а где горчица? — пропела тётя Зина. — Ты же знаешь, я без горчицы холодец не ем.
— Сейчас, — кивнула Оля и побежала на кухню.
— И мне хрену положи! — крикнул дядя Коля.
— А маслины не забудь! — добавила двоюродная сестра мужа.
Оля несла горчицу, хрен и маслины, когда услышала за спиной голос свекрови:
— Ну что за вид? Фартук весь в муке, волосы растрепались. Невеста, называется. Люди смотрят.
Оля прикусила губу. «Люди» — это её семья. Её родные люди, которые видели в ней только приложение к кухне.
Она поставила на стол баночки и уже собралась уйти, но Тамара Петровна остановила её:
— Постой. Ты салатницу перепутала. Я же просила: для салатов — глубокие, а для закусок — плоские. Это же элементарно, Оля. Переставь.
Оля посмотрела на стол. Действительно, на одной тарелке лежала нарезка, на другой — оливье. Какая разница? Но свекровь ждала.
— Я переставлю, — тихо сказала Оля.
Она взяла тарелки и начала менять их местами. Пальцы дрожали. Краем глаза она видела, как муж увлечённо разговаривает с дядей, не замечая, что происходит.
— И салфетки эти убери, — продолжала свекровь. — Они не подходят к сервизу. В комоде лежат голубые, с вышивкой. Принеси.
Оля замерла. Десять человек, которые уже вовсю едят, пьют, смеются. Им есть дело до цвета салфеток?
— Тамара Петровна, может, не надо? — тихо спросила она. — Все уже сидят.
— Ты мне перечишь? — брови свекрови взлетели вверх. — Я лучше знаю, как должно быть. И не называй меня по имени-отчеству, я тебе не чужая. Для тебя я мама.
«Мама», которая никогда не помогала, только критиковала. «Мама», которая считала, что Оля вышла замуж за Игоря, чтобы въехать в его квартиру. Хотя квартира была куплена уже после свадьбы, и кто за неё платил…
Оля глубоко вздохнула, пытаясь сдержать подступающую волну гнева. Она разжала пальцы, выпустила салатницу и медленно повернулась к свекрови.
— Значит, салфетки? — переспросила она.
— Да, дорогая, поторопись, мы ждём, — Тамара Петровна махнула рукой, словно отгоняя надоедливую муху.
И в этот момент что-то внутри Оли лопнуло. Десять лет терпения, десять лет попыток угодить, десять лет неслышной благодарности — всё сжалось в тугой комок и вырвалось наружу.
— Стол я накрою так, как считаю нужным, а не под заказы твоей родни, — произнесла она ровным, но звонким голосом.
В гостиной стало тихо. Тётя Зина замерла с вилкой у рта. Дядя Коля поперхнулся. Игорь медленно повернул голову.
Свекровь сначала не поверила своим ушам. Она уставилась на Олю, приоткрыв рот.
— Что ты сказала? — переспросила она, повышая голос.
— То, что ты слышала, — ответила Оля. Её трясло, но она решила идти до конца.
— В смысле «как считаешь нужным»? — Тамара Петровна встала из-за стола. — Ты что, забыла, кто в этом доме хозяин? Мой сын тут всё оплачивает! А ты… ты просто…
— Я просто готовлю, рожаю, убираю и принимаю вашу семью двадцать четыре на семь, — перебила Оля. — Я устала быть тенью в собственном доме.
Игорь поднялся, пытаясь уладить конфликт:
— Оля, прекрати. Мама не то имела в виду. Ну переставь ты эти тарелки, что тебе стоит? Не позорь меня при всех.
— Позорю? — Оля посмотрела на мужа с болью. — Это ты меня позоришь. Ты сидишь и молчишь, когда твоя мать унижает меня перед всей семьёй. Ты никогда не заступаешься за меня.
— Ой, да ладно, — вмешалась тётя Зина. — Подумаешь, тарелки. Оля, не будь дурой, сядь и поешь с нами.
Но Оля уже не могла остановиться. Адреналин кипел в крови.
— Ты бы лучше за собой следила, а не на стол претендовала! — снова заговорила свекровь, переходя на личности. — На себя в зеркало посмотри, запустила себя, мужа скоро потеряешь!
Оля машинально провела рукой по волосам. Да, она выглядит уставшей. А как иначе, если она одна тащит весь дом?
Она взглянула на Игоря. Он стоял, опустив глаза в пол. Он снова выбрал сторону матери.
— Так, всё, — тихо сказала Оля.
Она подошла к столу, взялась за край скатерти обеими руками и резко дёрнула на себя. Тарелки, бокалы, салатницы — всё полетело на пол. Звон разбитого стекла, хруст фарфора, визг тётушек.
— А-а-а! — закричала тётя Зина, вскакивая и отряхивая платье от соуса.
— Ты с ума сошла?! — взревел Игорь. — Это сервиз моей бабушки! Убирай всё сию секунду и извиняйся перед мамой!
— Вот теперь за столом идеальный порядок, — сказала Оля, стараясь говорить спокойно, хотя голос предательски дрожал. — Ничего лишнего, только родные люди. Приятного аппетита, семья.
Свекровь схватилась за сердце, театрально оседая на стул.
— Игорь, ты видишь? Она нас выгоняет! Из твоего же дома! Она нас ненавидит!
Оля медленно развязала фартук, сняла его и бросила прямо на пол, на осколки. Потом подошла к вешалке в прихожей и сняла пальто.
— Ты куда? — опешил Игорь.
— Подальше отсюда, — ответила Оля, накидывая пальто.
— А ну стой! — закричал он. — Ты хоть понимаешь, что натворила? Это квартира, между прочим, моя!
Оля замерла. Медленно обернулась.
— Твоя? — переспросила она.
— Да, моя! — выкрикнул Игорь. — Я здесь хозяин!
Оля посмотрела на него долгим взглядом. Потом перевела глаза на свекровь, на родственников, застывших в оцепенении. И тихо, но отчётливо произнесла:
— Ты, кажется, забыл, Игорь. Три года назад, когда ты прогорел на бизнесе и должен был полмиллиона, этот дом спасла я. Продала свою добрачную квартиру, которая мне от бабушки досталась. И купила эту. Так что, дорогая свекровь, если ты сейчас же не заткнёшься, я попрошу на выход всех. Включая твоего сына.
В гостиной повисла мёртвая тишина. Слышно было только, как капает вода из кухонного крана.
У Игоря отвисла челюсть. Он побледнел и открывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Свекровь замерла с открытым ртом, не в силах произнести ни слова.
— Но… но ты же… — начал Игорь.
— Я же молчала, — перебила Оля. — Думала, что семья, что любовь, что мы вместе. А теперь я вижу, что для вас я просто прислуга. Бесплатная и удобная.
Она взяла ключи с тумбочки.
— Я пойду погуляю. К моему возвращению чтобы здесь всё блестело. Или я вызову клининг за ваш счёт. Через час вернусь. Надеюсь, вы сделаете правильные выводы, пока меня нет.
Оля открыла дверь и вышла, тихо прикрыв её за собой.
В подъезде она прислонилась спиной к холодной стене. Её колотило. Только что она сделала то, о чём боялась даже думать. Что теперь будет? Она посмотрела на дверь. Оттуда доносились приглушённые крики: визгливый голос свекрови, растерянный — Игоря.
Что будет, когда она вернётся? Сможет ли она жить дальше с этим человеком? И нужно ли?
Оля глубоко вздохнула и начала спускаться по лестнице. Завтра будет новый день. А сегодня она впервые за десять лет почувствовала себя свободной.
«Продашь квартиру, или развод»: Муж поставил ультиматум, но не знал, что я уже переписала её на маму.