Чай остыл уже час назад. Я сидела за кухонным столом и смотрела, как на поверхности остывшего напитка появляется тонкая морщинистая плёнка. За окном темнело раннее сентябрьское небо, и в его синеве уже зажглись первые фонари во дворе.
Я ждала Диму с работы. Пятница.
Обычно по пятницам мы старались ужинать вместе, но последние месяцы это получалось всё реже. Он приходил поздно, уставший, и первым делом включал телевизор или утыкался в телефон. А если и садился за стол, то разговор обязательно сворачивал на маму.
Я перевела взгляд на люстру. Старая, тяжёлая, с хрустальными подвесками, которые противно звенели друг о друга, если хлопнуть дверью. Люстра Нины Павловны. Как и половина вещей в этой квартире. Она подарила их нам, когда мы въехали, но подарок этот больше походил на кабалу. «Это вам от меня, мои хорошие, живите счастливо, помните, кто о вас заботится». И с тех пор каждый наш шаг она мерила этой заботой.
В прихожей щёлкнул замок.
Я не встала. Сердце забилось быстрее, но я заставила себя сидеть на месте. Раньше я бежала встречать, вешала его куртку, спрашивала, как прошёл день. Теперь не бегала. Он и не замечал.
Дима вошёл на кухню, бросил взгляд на стол, на меня, на остывший ужин.
– Опять холодное? – спросил он, даже не поздоровавшись.
Я молчала. Смотрела в окно.
– Алён, я спрашиваю.
– А я слышу.
Он тяжело вздохнул, сел напротив, отодвинул тарелку. Пододвинул к себе солонку, повертел в пальцах.
– Ты чего такая?
– Ничего.
– Вижу же.
Я повернулась к нему. В полумраке кухни его лицо казалось чужим. Знакомые черты – прямой нос, тёмные брови, ямочка на подбородке – вдруг сложились в другую картину. Я словно увидела не его, а её. То же выражение превосходства, та же манера чуть прищуривать глаза, когда собираешься читать нотации.
– Опять с мамой не поздоровалась, – сказал он. Это не было вопросом. Это было обвинение.
– Здоровалась. Вчера.
– Она говорит, что ты трубку бросаешь.
– Я не бросаю. Я кладу. Потому что разговаривать бесполезно.
Дима отодвинул солонку, она стукнула о стол.
– Ты не понимаешь. Она для нас столько сделала. Квартиру дала, помогла с ремонтом…
– О господи, Дима. Я это слышу каждый день пять лет. Каждый день, – я встала и начала убирать тарелки со стола, громко звеня посудой. – Квартира её. Ремонт её. Занавески её. Люстра её. Может, мне ещё паспорт ей отдать, чтобы тоже был её?
– Не передёргивай.
– Я не передёргиваю. Я живу в чужой квартире с чужим мужем, который каждое утро целует мамочку по телефону, а меня даже не замечает.
Дима тоже встал. Наши голоса становились громче, хотя мы стояли в двух шагах друг от друга.
– Ты несправедлива. Мама просто хочет как лучше.
– Лучше кому? Тебе? Ей? Мне здесь не лучше. Мне здесь душно.
Я вышла из кухни в коридор. Мне хотелось хлопнуть дверью, но я помнила про эту дурацкую люстру. Вместо этого я просто остановилась у вешалки и уткнулась лбом в его куртку. Пахло улицей, табаком и чем-то ещё, знакомым до боли.
Дима подошёл сзади.
– Алён, давай не ссориться. Я устал.
Я обернулась. Лицо у него было уставшее, глаза красные. Мне стало жаль его. И себя. И нас.
– Я тоже устала, – тихо сказала я. – Я устала быть чужой в собственном доме.
– Это не твой дом, – вырвалось у него. Он сам испугался своих слов, я это видела. Но слово не воробей.
Я отступила на шаг. Посмотрела на него долгим взглядом.
– Понятно.
– Алён, я не то хотел…
– То. Именно то.
В этот момент зазвонил его телефон. Я даже не сомневалась, кто это.
Дима посмотрел на экран, потом на меня. Взял трубку.
– Мам, привет. Да, всё нормально… Да, ужинаем… Нет, она не обижается… Всё хорошо…
Я смотрела, как он лжёт ей в лицо. Как голос его становится мягче, как он улыбается в трубку. Мне стало противно.
– Дай сюда, – сказала я.
Он прикрыл трубку рукой.
– Не надо.
– Дай, я сказала.
Я вырвала телефон у него из рук. Нажала на громкую связь.
– Нина Павловна, здравствуйте. Вы хотели со мной поговорить?
В трубке повисла пауза. Потом раздался её голос – ровный, спокойный, с металлическими нотками.
– Алёна, я хотела спросить, как у вас дела. Дмитрий ничего не рассказывает.
– У нас всё замечательно. Ужинаем при свечах. Пьём шампанское.
– Не ёрничай, – голос её стал жёстче. – Я беспокоюсь о сыне. И о квартире. Как там батареи? Вы проверяли? Скоро отопительный сезон, а у вас в комнате окна старые, дует. Я говорила Дмитрию, надо было ставить пластиковые, а вы настояли на деревянных.
Я зажмурилась. Только не это. Только не про окна.
– Нина Павловна, с батареями всё в порядке.
– Ты проверь. Я позвоню завтра мастеру, пусть приедет, посмотрит. Вы же сами не справитесь.
– Справимся.
– Куда вам. Дима целыми днями на работе, а ты… ну ты же девушка, что ты понимаешь в отоплении?
Я открыла глаза и посмотрела на Диму. Он стоял, опустив голову, и молчал. Как всегда молчал.
– Знаете что, Нина Павловна, – сказала я медленно. – Вы не беспокойтесь. Мы сами во всём разберёмся. И с батареями, и с окнами, и с жизнью. Мы уже взрослые.
– А я и не говорю, что вы не взрослые. Я помогать хочу.
– Помогать или указывать?
– Алёна!
– Мама, не надо, – подал голос Дима. – Мы потом перезвоним.
Он протянул руку, чтобы забрать телефон. Я отшатнулась.
– Нет, пусть дослушает. Нина Павловна, я вам честно скажу. Мы устали от вашей помощи. Мы задыхаемся в этой квартире, в этих стенах, под этой люстрой. Мы не можем жить своей жизнью, потому что вы каждую минуту лезете в неё. Хватит.
В трубке зазвучало прерывистое дыхание.
– Я… я для вас старалась, – голос свекрови дрогнул. – Всё для вас. Квартиру отдала, лучшие годы…
– Лучшие годы? Вы на пенсии уже пять лет, какие лучшие годы?
– Алёна! – Дима выхватил у меня телефон. – Мам, не слушай её. Мам, успокойся. Мы приедем завтра, поговорим.
Он ушёл с телефоном в комнату и закрыл дверь. Я осталась в коридоре одна. Меня трясло. Я понимала, что перешла черту, но остановиться уже не могла. Всё, что копилось годами, выплеснулось наружу.
Через несколько минут Дима вышел. Лицо у него было белое, злое.
– Ты идиотка? – тихо спросил он. – Ты понимаешь, что ты наделала?
– Я сказала правду.
– Правду? – он повысил голос. – Ты оскорбила мою мать. В моём доме. В её доме, между прочим!
– Твоя мать оскорбляет меня каждый день. Просто ты этого не слышишь.
– Потому что нечего слышать! Она желает нам добра!
– Добра? – я засмеялась. – То, что она делает, – это не добро. Это контроль. Это власть. Она хочет, чтобы мы всю жизнь плясали под её дудку. Чтобы ты навсегда остался её маленьким мальчиком. А я – приложением к тебе.
– Замолчи!
– Не замолчу! Сколько можно терпеть? Сколько можно молчать, когда она решает, что нам есть, где спать, как дышать? Мы не живём, мы существуем. В её квартире, с её вещами, под её присмотром.
– Квартира моя! – закричал он. – Моя! Если тебе не нравится, можешь уходить!
Я замерла.
Он сказал это. Сказал.
Я подошла к нему вплотную, заглянула в глаза.
– Повтори.
Он сглотнул. Взгляд его метался, но он не отступил.
– Если тебе здесь так плохо, если моя мать тебе так мешает, никто тебя не держит. Можешь собирать вещи.
Я кивнула. Медленно. Потом развернулась, подошла к вешалке, где висели его ключи от квартиры. Сняла их с крючка. Вернулась к нему.
– Ты прав, Дима. Квартира твоя. И твоей мамы. Поэтому собирать вещи будешь ты.
Я взяла его руку и вложила в неё ключи. Он смотрел на них, не понимая.
– Что ты несёшь?
– То, что слышишь. Квартира больше не твоя. И не твоей мамы. Месяц назад я оформила её на свою мать. Так что теперь это наша территория. Моя и мамина. А ты… ты можешь ехать к своей.
Тишина повисла в коридоре такая густая, что её можно было резать ножом. Дима смотрел на ключи в своей руке, потом на меня. Глаза его расширялись.
– Ты… что?
– То, что слышал. Документы у меня. Всё по закону. Мы с мамой теперь собственницы.
– Это невозможно! Это моя квартира! Мне её мама подарила!
– Подарила тебе до свадьбы? А после свадьбы ты вселил меня. И по закону я имею право на долю. Но я не стала с этим связываться. Я просто попросила маму помочь. Она оформила квартиру на себя. С твоего согласия, между прочим.
– Я ничего не подписывал!
– Подписывал. Месяц назад. Когда я дала тебе бумажку среди прочих счетов и квитанций. Ты даже не прочитал. Просто поставил подпись, потому что торопился на футбол.
Дима побледнел ещё сильнее. Он начал лихорадочно вспоминать.
– Та зелёная папка? Там же были какие-то коммунальные…
– Там была доверенность и согласие на переоформление. Ты подписал, даже не глядя.
Он отшатнулся, прижался спиной к стене.
– Ты… ты специально? Подставила меня?
– Я защищалась, Дима. Потому что поняла: здесь у меня нет ничего. Ни прав, ни голоса, ни будущего. Вы с мамой в любой момент могли вышвырнуть меня на улицу. И только что ты это подтвердил.
Из телефона, который всё ещё был у него в руке, донёсся истерический крик. Мы оба забыли, что звонок не закончился. Нина Павловна слышала всё.
– Дима! Дима, отдай ей трубку! Алёна, ты аферистка! Ты мошенница! Я в полицию заявлю! Это подлог!
Я спокойно взяла телефон из рук мужа.
– Нина Павловна, заявляйте. У меня на руках все документы и нотариально заверенное согласие вашего сына. Он взрослый человек, дееспособный. Суд будет на моей стороне. А вам советую помолчать. А то ведь я могу и встречный иск подать. За моральный ущерб. За пять лет унижений.
Я нажала отбой.
Дима стоял, не двигаясь. В его глазах я видела страх, злость и полное непонимание того, что происходит.
– Собирай вещи, – сказала я устало. – Не здесь.
Я прошла в спальню, достала с антресолей чемодан, поставила посреди комнаты. Открыла шкаф и начала выкидывать его рубашки, джинсы, свитера. Всё летело в чемодан без разбора.
Он вошёл, остановился в дверях.
– Алёна, опомнись. Мы же семья.
– Семья? – я обернулась. – Какая мы семья, Дима? Я для тебя чужая. Ты сам сказал. В твоём доме. Ты сам.
– Я погорячился.
– А я нет. Я пять лет остывала. И остыла окончательно.
Я закончила кидать вещи, застегнула чемодан и выкатила его в коридор.
– Выход там.
Он стоял, смотрел на меня. Я видела, как в нём борются разные чувства. Но я уже ничего не чувствовала. Только пустоту.
– Алёна, прошу тебя…
– Уходи. Или я вызову полицию и скажу, что посторонний в моей квартире.
Он медленно подошёл к чемодану, взялся за ручку. Посмотрел на меня в последний раз.
– Ты пожалеешь.
– Возможно. Но не сегодня.
Он открыл дверь, выкатил чемодан на лестничную площадку. Я закрыла дверь, повернула замок, накинула цепочку. Прислонилась лбом к холодному дереву.
В квартире стало тихо. Звенящая, ватная тишина. Только хрустальные подвески на люстре чуть звенели от вибрации – наверное, где-то хлопнула лифтовая дверь.
Я прошла на кухню, села на табуретку. Чай на столе совсем остыл. Я взяла чашку, отпила. Холодный, горький. Как моя жизнь последние годы.
Я победила. Я выиграла эту битву. Я отстояла свой дом.
Тогда почему мне было так паршиво?
Ночь я провела без сна. Лежала на нашей кровати, смотрела в потолок и слушала тишину. Тишина была непривычной. Раньше всегда было слышно, как Дима дышит во сне, как ворочается, как бормочет что-то. Теперь я слышала только тиканье часов на кухне да редкие звуки с улицы.
Утром я встала разбитая. Сделала себе кофе, но пить не могла. Руки тряслись. Я включила телефон – там была куча пропущенных от Димы и от свекрови. Я заблокировала оба номера. Временно. Чтобы прийти в себя.
День тянулся бесконечно. Я перебирала в голове события вчерашнего вечера, и меня начинало мутить от собственного поступка. Да, я имела право защищаться. Да, я устала. Но так подставить мужа, подделать документы (пусть и с его невольной подписью), переписать квартиру… Это было жестоко. Это было подло.
Но иначе было нельзя. Я это понимала. Если бы я не сделала этого, рано или поздно меня бы выставили. Или я бы просто сошла с ума.
Я решила проветриться. Оделась, вышла в подъезд. На лестнице столкнулась с бабой Шурой с третьего этажа. Она стояла у почтовых ящиков, копалась в газетах. Увидела меня и как-то странно посмотрела.
– Здравствуйте, – сказала я.
– Здравствуй, Алёнушка, – ответила она тихо. – Как ты? Димку твоего вчера с чемоданом видела.
Я опустила глаза.
– Всё нормально, баба Шура. Жизнь идёт.
– Ох, Алёна, – покачала она головой. – Жизнь-то жизнью, да только не всё так просто, как кажется. Ты это… будь осторожна. Квартира-то эта непростая.
Я насторожилась.
– В смысле?
Баба Шура оглянулась, понизила голос.
– Я тут давно живу, тридцать лет. Ещё родителей Димкиных помню. И отца его, царствие ему небесное. Хороший мужик был, весёлый. Пока не разбился.
– Я знаю, авария.
– Авария, – неопределённо протянула баба Шура. – Ну да, авария. Только ты это… ты у Нины Павловны спроси, что за авария. Она знает.
Я хотела спросить подробнее, но баба Шура уже захлопнула ящик и засеменила к себе, оставив меня в недоумении.
Странно. Очень странно. Всегда считалось, что отец Димы погиб в автокатастрофе по вине пьяного водителя. Что здесь могла знать свекровь?
Я вышла на улицу, прошлась до магазина, купила хлеба и молока. На обратном пути у подъезда стоял незнакомый мужчина. Средних лет, в тёмном пальто, с портфелем. Он смотрел на окна и что-то записывал в блокнот.
– Вы здесь живёте? – спросил он, увидев меня.
– Допустим.
– Квартира двадцать шесть, третий этаж, не подскажете, не продаётся?
Сердце ёкнуло.
– А вам зачем?
– Риелтор я. Клиент ищет квартиры в этом районе. Ваша планировка хорошая. Если что – звоните.
Он протянул визитку. Я взяла, машинально сунула в карман.
– Мы не продаём.
– Передумаете – звоните.
Он ушёл, а я поднялась к себе и долго сидела на кухне, глядя на визитку. Странное совпадение. Очень странное.
Вечером пришло сообщение. Номер был незнакомый, но я сразу поняла, кто это. Дима написал: «Нужно поговорить. Завтра. Это не из-за квартиры. Это про отца».
Я долго смотрела на экран. Про отца. Баба Шура про отца. Риелтор про отца. Что происходит?
Я ответила: «Хорошо. Завтра в шесть. У подъезда».
Всю ночь я снова не спала.
В шесть вечера я стояла у подъезда. Дима пришёл точно. Он выглядел ужасно: небритый, глаза красные, куртка мятая. Таким я его никогда не видела.
– Пойдём, – сказал он. – Посидим где-нибудь.
– Говори здесь.
Он оглянулся, вздохнул.
– Ладно. Слушай. После того, что случилось, мама… она как-то странно себя повела. Сначала орала, проклинала тебя, хотела в полицию бежать. А потом вдруг затихла. И говорит: «Не надо в полицию. Пусть забирает квартиру. Только не копайся в прошлом».
Я нахмурилась.
– В каком прошлом?
Дима провёл рукой по лицу.
– Я не понял. Начал спрашивать. Она молчит, плачет. А вчера вечером напилась и рассказала. Всю правду. Про отца.
Я ждала. Внутри всё сжалось.
– Помнишь, я говорил, что отец разбился, потому что пьяный водитель вылетел на встречку? Это неправда. Никакого водителя не было. Он один был в машине. И он не пьяный был. Он просто… отвлёкся.
– Отвлёкся?
Дима посмотрел мне в глаза. Взгляд у него был тяжёлый.
– В тот день у него должна была быть командировка. Но мама узнала, что он… что он не в командировку едет. Что у него там женщина. Она устроила скандал. Позвонила ему, когда он уже ехал, и начала кричать. Всё выкладывать. Он слушал, слушал, а потом… Потом машину занесло. Удар. Всё.
Я молчала. Перед глазами стояла картина: дорога, машина, крик в трубке.
– Мама его убила, – тихо сказал Дима. – Не специально, конечно. Но убила. Своими словами. Своей злостью. И все эти годы она знала это. Носила в себе.
– Господи, – выдохнула я.
– Теперь понимаешь? – он усмехнулся горько. – Почему она так держалась за меня. За нас. За эту квартиру. Она боялась, что если я уйду, если начну самостоятельную жизнь, то однажды докопаюсь до правды. Она всё это время пряталась за своей заботой.
Я смотрела на него и видела, как ему больно. Как рушится всё, что он считал святым. Его мать, которую он боготворил, оказалась… убийцей. Пусть невольной, но убийцей.
– Дима, – я взяла его за руку. – Мне так жаль.
– Ты не понимаешь, – он отдёрнул руку. – Я когда услышал это, я вспомнил наш скандал. Ту ночь. Как мы орали друг на друга. Как ты кричала, я кричал. Я вдруг испугался, что сейчас произойдёт то же самое. Что ты выбежишь, сядешь в машину, разобьёшься. Или я. Поэтому я ушёл. Я не из-за квартиры ушёл. Я ушёл, чтобы мы не убили друг друга.
Он закрыл лицо руками. Плечи его вздрагивали.
Я стояла и не знала, что делать. Жалость, боль, страх – всё смешалось внутри.
– Пойдём, – сказала я тихо. – Пойдём ко мне. Поговорим.
Он покачал головой.
– Не могу. Там мать. Она одна, плачет, просит прощения. А я… я не знаю, что делать. Я не могу на неё смотреть.
– А на меня можешь?
Он поднял глаза. Мокрые, красные.
– Ты – другое. Ты единственная, кто меня сейчас понимает. Ты тоже пережила её гнёт.
Я молчала. Да, я пережила. Но сейчас мне казалось, что всё это было неважно. Рядом с той трагедией, что произошла пятнадцать лет назад, наши ссоры выглядели мелкой бытовухой.
– Ладно, – сказала я. – Иди к ней. Она сейчас нуждается в тебе. А завтра… завтра приходи. Будем думать.
Он кивнул, развернулся и пошёл. Я смотрела ему вслед, и сердце щемило.
На следующий день я позвонила маме. Рассказала всё: и про скандал, и про квартиру, и про откровение Димы. Мама слушала молча, а потом сказала:
– Алёнка, я должна тебе кое-что сказать. Только ты не ругайся.
– Что?
– Приходи ко мне вечером. Одна. Разговор серьёзный.
Вечером я пришла к маме. Она жила в соседнем районе, в двушке, доставшейся от бабушки. Встретила меня на пороге, обняла, провела на кухню. На столе стоял чай и пирожки.
– Садись, – сказала она. – Ешь.
Я послушно села, взяла пирожок, но есть не могла.
– Мам, не тяни. Что случилось?
Она вздохнула, села напротив, сложила руки на столе.
– Когда ты оформила на меня квартиру, я, конечно, обрадовалась. Думала, дочка решила вопрос с жильём. Но потом я задумалась. А не слишком ли это легко получилось? Димка подписал бумажку не глядя, свекровь молчала. Странно. Я решила навести справки.
– Какие справки?
– Походила по инстанциям, поговорила с людьми. Знаешь, что я узнала? Квартира эта не совсем чистая.
– В смысле?
– В смысле юридически. Там есть старые долги. Ещё с тех времён, когда отец Димки был жив. Он брал кредит под залог квартиры. Наверное, на тот самый бизнес. Кредит не выплачен до сих пор. Проценты капают. Банк может в любой момент подать в суд и забрать квартиру за долги.
Я похолодела.
– Этого не может быть. Мы же платили за коммуналку, никаких проблем не было.
– Коммуналку платили. А кредит – нет. Он висим висит. Нина Павловна знает. Поэтому она так легко согласилась на переоформление.
– Что?
– А ты думала, почему она не побежала в суд? Почему не стала скандалить? Она рада-радёшенька, что эта квартира теперь не на ней. И не на Димке. Она на тебе и на мне. Если банк придёт, долг платить нам.
У меня зашумело в голове.
– Но… но это же подлость какая-то!
– Это жизнь, дочка. Она хотела от тебя избавиться, а заодно и от проблем с квартирой. Ты для неё стала щитом. Или мишенью.
Я сидела, переваривая услышанное. Выходит, я не защитила себя, а попала в ловушку.
– И что теперь делать?
Мама пожала плечами.
– Надо разбираться. Я уже связалась с юристом. Он говорит, что есть шанс оспорить, если докажем, что Дима подписал документы, не понимая, что подписывает. И если докажем, что Нина Павловна знала о долге и скрыла это.
– А если не докажем?
– Тогда будем платить. Или отдавать квартиру.
Я закрыла лицо руками. Вот это поворот.
В дверь позвонили. Мама пошла открывать. Через минуту на кухню вошла… Нина Павловна.
Я вскочила.
– Вы? Как вы здесь?
Она выглядела неважно. Под глазами синяки, лицо серое, губы дрожат.
– Я пришла поговорить, – сказала она тихо. – Тамара, спасибо, что согласилась.
Мама кивнула.
– Садитесь, Нина Павловна. Чай будете?
– Буду.
Свекровь села напротив меня. Я смотрела на неё и видела не врага, а старую, уставшую женщину.
– Алёна, – начала она. – Я знаю, ты меня ненавидишь. И имеешь право. Я много тебе сделала плохого. Но сейчас не об этом. Димка рассказал тебе про отца?
Я кивнула.
– Это правда. Я убила своего мужа. Не руками, но словами. И пятнадцать лет я живу с этим. Сплю с этим. Ем с этим. Я думала, что если буду держать сына рядом, если буду контролировать его жизнь, то смогу заглушить свою боль. Но не смогла. Я только испортила жизнь вам обоим.
Она заплакала. Тихо, без всхлипов, слёзы просто текли по щекам.
– А теперь ещё и это. Квартира. Да, я знала про долг. Знала, но молчала. Когда ты переписала её на Тамару, я обрадовалась. Думала, пусть теперь у них голова болит. Но Димка… он меня не простит, если узнает.
– Он уже знает, – сказала я тихо.
Нина Павловна побледнела.
– З… знает?
– Я ему ещё не говорила. Но он знает, что вы скрыли правду про отца. А про долг узнает, когда вы сами скажете.
– Я не могу!
– Можете. Иначе я скажу. И тогда он вас точно не простит.
Мы сидели и смотрели друг на друга. Враги. Женщины, которые любили одного мужчину. Каждая по-своему.
– Я помогу, – вдруг сказала Нина Павловна. – У меня есть сбережения. Немного, но на покрытие долга хватит. Я отдам. Только не говорите Димке. Пусть он не знает про это. Про отца уже знает, хватит.
– А жить дальше как? – спросила мама. – Вы будете помогать, а потом снова начнёте лезть в их жизнь?
Нина Павловна покачала головой.
– Нет. Я уезжаю. В деревню, к сестре. Там воздух чистый, люди простые. Хватит с меня города. И скандалов.
Я смотрела на неё и не верила. Неужели это та самая женщина, которая пять лет портила мне кровь?
– А Димка? – спросила я.
– Димка остаётся с тобой. Если ты захочешь. Он тебя любит. Я это вижу. А я… я буду приезжать, на праздники. Если пустите.
Она достала платок, вытерла слёзы, посмотрела на меня.
– Ты прости меня, Алёна. За всё. Я не знаю, как это делается, но ты прости. Хотя бы ради Димы.
Я молчала долго. Потом встала, подошла к ней, обняла. Она вздрогнула, потом прижалась ко мне и разрыдалась уже в голос.
Мама стояла рядом и смотрела на нас. В глазах у неё тоже блестели слёзы.
Вечером я вернулась домой. В пустую квартиру. Села на диван и долго сидела, глядя в стену. Потом взяла телефон и набрала Диму.
– Приезжай, – сказала я. – Поговорим.
Он приехал через час. Мы сидели на кухне, пили чай и говорили. Обо всём. О его матери, о моём поступке, о долге, о будущем.
– Я не знаю, смогу ли я простить мать, – сказал он. – Но я знаю, что не хочу терять тебя.
– Я тоже не хочу терять тебя, – ответила я. – Но нам нужно всё решить. С квартирой, с долгом, с ней.
– Что ты предлагаешь?
Я достала из кармана ключи. Те самые, которые забрала у него в ту ночь. Положила на стол между нами.
– Давай продадим эту квартиру. Погасим долг. Остаток поделим. Купим две маленькие квартиры. Одну – твоей маме. В другом районе. Чтобы она была рядом, но не здесь. Чтобы вы могли видеться, но не каждый день.
Дима смотрел на ключи.
– А вторую?
– Вторую купим нам. Вместе. Пополам. И начнём сначала. Если ты хочешь.
Он поднял на меня глаза.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно. Я много думала эти дни. Мы оба наделали ошибок. Я – переоформив квартиру, ты – не защитив меня. Но если мы не простим друг друга, то станем такими же, как она. Замкнутыми на своей боли. Я не хочу так.
Он взял ключи, повертел в руках, положил обратно.
– Ты держи. Ты их заслужила. Ты единственная, кто смог остановить этот кошмар.
– Мы вместе остановили.
Он улыбнулся. Впервые за много дней.
Мы сидели до глубокой ночи, строили планы, спорили, мирились. А когда за окном начало светать, вышли на балкон. Город просыпался, где-то лаяли собаки, ехали первые машины.
– Слышишь? – спросил Дима.
– Что?
– Тишина. Впервые в этой квартире тихо. Без её голоса.
Я прислушалась. Действительно, тихо. Только ветер и далёкий шум города.
– Это потому что мы наконец-то стали хозяевами, – сказала я. – Не квартиры. Своей жизни.
Он обнял меня, и мы долго стояли так, глядя на просыпающийся город.
Ключи остались лежать на кухонном столе. Пусть пока полежат. Мы знали, что делать дальше. Вместе.
— Я уезжаю к маме на дачу, а кто будет стирать и гладить твои рубашки — не мои проблемы, — заявила супруга