Двадцать шестого июня, в четверг, я набрала Сергея четыре раза. Он не брал трубку — а значит, уже договорился и боялся мне сказать. Я это знала по голосу ещё вчера вечером, когда он за ужином завёл про Костю: тянул гласные, смотрел не на меня, а в тарелку, и называл меня «Ниночка». Сергей называет меня «Ниночка» только когда собирается сделать что-то, за что ему будет стыдно.
Я стояла на крыльце поликлиники — перерыв, жара тридцать один градус, асфальт мягкий — и слушала длинные гудки. На пятый раз он взял.
— Нин, ты только не заводись.
— Уже завелась.
— Костян в сложной ситуации. Их из квартиры попросили, они с Жанной и пацаном её на улице. Мать звонила, плакала. Я сказал — пусть на даче поживут. Пару недель. Ну максимум месяц.
Я молчала. В трубке шуршало. Потом Сергей добавил:
— Я ключи уже передал.
Вот это «уже» — оно и было главным словом. Не «хочу передать». Не «давай обсудим». Уже. Он позвонил Косте до того, как поговорил со мной. А со мной — после.
— Серёж, это моя дача.
— Ну формально-то да. Но мы же семья.
Формально. Он сказал «формально». Двенадцать лет я вкладывала в этот дом каждый отпуск, каждые выходные с мая по сентябрь, каждую зарплатную «лишнюю» тысячу — а он сказал «формально».
Бабушка Валя умерла, когда мне было тридцать шесть. Дом достался мне — единственной внучке. Шесть соток в Алексине, сорок минут от Тулы. Дом — бревенчатый, пятьдесят третьего года, с просевшим крыльцом и крышей, через которую в дождь капало в трёх местах. Мама сказала: «Продай, пока забесплатно не развалился». Сергей пожал плечами. Я — не продала.
Первые два года я ездила туда одна, на электричке, с рюкзаком, в котором лежали шпатель, банка грунтовки и бутерброды. Сергей ездил в лучшем случае раз в месяц — помочь с тяжёлым. Крышу я перекрыла за свои: сто сорок тысяч материалы, шестьдесят — работа, это был 2016-й, тогда ещё было дешевле. Откладывала по восемь-десять тысяч с каждой зарплаты, а получала сорок две.
На третий год я сама ободрала старые обои в обеих комнатах, зашпаклевала стены, покрасила. На четвёртый — перестелила полы в большой комнате, доски покупала на лесоторговой базе, мужики-соседи помогли с лагами, я им за это три субботы подряд возила на своей машине песок с карьера.
На веранде я сделала всё сама: обшила вагонкой, поставила три окна. Старые наличники с фасада — бабушкины, резные, с петухами и солнцем — я снимала по одному, чистила, пропитывала, красила и вешала обратно. Каждый наличник — это неделя вечеров: сидишь на табуретке, в руках кисточка-нулёвка, прокрашиваешь каждый завиток. Мне нравилось. Это был мой дом. Мой — не потому что бумажка, а потому что каждая доска в нём помнит мои руки.
К 2020-му у меня уже был нормальный дачный дом: крепкий, тёплый, с верандой, на которой помещались стол, четыре стула и раскладушка. Газон. Шесть яблонь — три я сажала с Дашкой, когда ей было восемь. Грядки. Бочка для воды. Старый, но работающий насос.
Сергей за все годы вложил тысяч сорок, не больше. Приезжал, жарил шашлык на мангале, который я привезла на крыше своей «Гранты». Говорил гостям: «У нас дачка — красота, отдыхаем». У нас.
Костя — двоюродный брат Сергея. Ему сорок пять, и за эти сорок пять лет он не довёл до конца ни одного дела. Работал грузчиком, потом торговал запчастями, потом устроился на автомойку, потом ушёл. Жена от него ушла в 2019-м, забрала дочку, разменяли двушку в Туле: ей — однушку, ему — комнату в коммуналке. Комнату Костя каким-то образом потерял — то ли продал, то ли проиграл, я не вникала. Подробностей Сергей не рассказывал, а я не спрашивала.
Последние два года Костя жил с Жанной — женщиной лет тридцати пяти, у неё сын Кирилл, лет десять. Снимали квартиру в Щёкино. Видимо, доснимались — хозяйка попросила освободить.
Тётя Зина — мать Кости — жила в Туле, в однокомнатной. Пенсионерка, семьдесят лет, маленькая квартира, Костю к себе пускать не хотела: «Я с чужой женщиной и её ребёнком жить не буду». Но при этом считала, что кто-то должен Косте помочь. И этот кто-то — Сергей.
Логику тёти Зины я понимала, хоть и ненавидела: Костя — единственный сын, неудачник, но родной. Жалко. Мужик без угла — позор для матери. А если есть родственник с дачей, которая стоит пустая (а она не пустая — я приезжаю каждые выходные), — так почему бы не попросить? Ненадолго. Временно. «Там же всё равно никто зимой не живёт» — это я потом услышу от тёти Зины слово в слово.
А Сергей — он мягкий. Он добрый. Это не ирония, он правда добрый. Он не умеет отказывать, когда на него плачут. Тётя Зина плакала. Костя, наверное, тоже. И Сергей сделал то, что умеет лучше всего: решил чужую проблему за мой счёт.
Я не поехала на дачу в ту субботу. И в следующую. Мне было противно даже думать, что там сейчас чужие люди трогают мои вещи, сидят на моей веранде, ходят по моим полам. Сергей ходил виноватый, но не извинялся — а значит, считал, что поступил правильно. Он мне дважды за ужином говорил:
— Нин, ну они же люди. Ребёнок маленький. Куда им деваться?
— На съёмную квартиру.
— У них нет денег.
— А это мои проблемы?
— Нин, ну нельзя так.
— Как — так?
— По-жестокому.
Вот это слово — «по-жестокому» — он мне вставил, как нож в спину. Я — жестокая. Я, которая двенадцать лет строила, красила, копала, а он дал ключи чужим людям, не спросив меня, — и жестокая я.
Дашка сидела за столом, ковыряла котлету.
— Пап, — сказала она, не поднимая глаз, — ты бы тоже обиделся, если бы мама без спроса кого-нибудь поселила в гараже.
Сергей покраснел. Гараж — его святое. Он там три года свой мотоцикл собирает, по запчастям.
— Это другое, — сказал он.
— Чем?
Он не ответил.
Прошло три недели. Костя с Жанной жили на моей даче и, судя по молчанию, уезжать не собирались. Сергей ездил к ним один раз — «проведать». Вернулся и сказал, что всё нормально, люди аккуратные, спасибо говорят.
Мне позвонила соседка по даче, Вера Павловна, семидесяти двух лет, божий одуванчик с цепкими глазами.
— Нина, я чего звоню. Там у тебя гости живут. Мужчина, женщина, мальчик. Я думала — родня ваша приехала. Но вчера гляжу — этот мужчина у тебя с веранды наличник снял. Ну, левый который, с петухами. Говорит — прогнил, мешает, дверь не открывается нормально. И в сарай отнёс.
Я не помню, что ответила Вере Павловне. Помню, что пальцы онемели и я положила телефон на стол очень медленно. Наличник. Тот самый — бабушкин, резной, который я восстанавливала две недели: вымачивала в олифе, вычищала каждую прорезь зубной щёткой, покрывала лаком в три слоя. Он не прогнил. Он был крепкий. Просто мешал кому-то открывать дверь пошире.
Я взяла отгул в пятницу. Утром села в машину и поехала в Алексин.
Я подъехала к дому в одиннадцать утра. Калитка была открыта — я никогда не оставляла её открытой. У забора стояла чужая «Приора» с тульскими номерами, на крыле — вмятина, на заднем стекле — наклейка «Ребёнок в машине».
Во дворе было не узнать. Газон — вытоптанный. Мои клумбы вдоль дорожки — те, что я три года назад засаживала флоксами, — раскиданы: по краю валялся детский самокат, рядом — пластиковый таз с замоченным бельём. У яблони, той, что мы сажали с Дашкой, привязана бельевая верёвка. К стволу. Верёвкой, которая врезалась в кору.
Бочка для воды сдвинута. На крыльце — чужие шлёпанцы, три пары, и коврик, которого у меня не было: вытертый, с надписью «Welcome». На моём крыльце.
Я поднялась на веранду. Дверь была открыта. Из дома пахло чужой едой — жареная рыба и что-то кислое, капуста, что ли.
Женщина вышла из комнаты — в халате, с полотенцем на голове. Это была Жанна. Я видела её один раз, на дне рождения тёти Зины, мельком.
— Здравствуйте, — сказала она и посмотрела на меня настороженно. — А вы к кому?
Она стояла в моём доме, в моей комнате, из которой тянуло чужим стиральным порошком — и спрашивала меня, к кому я пришла.
— Я — хозяйка этого дома, — сказала я.
Жанна смутилась, но ненадолго.
— А, Нина. Костя говорил. Ну проходите. Вы бы позвонили заранее, я бы прибралась.
Я прошла. В большой комнате стоял Жаннин раскладной диван — его привезли, моего не было видно, потом я нашла его в сарае, со сломанным механизмом. На подоконнике — чужие цветы в горшках. На стене — детский рисунок, приклеенный скотчем прямо на краску, которую я наносила валиком в три слоя.
Кухня. На столе — Костина пепельница. Он курил в доме. На моих окнах — жёлтый налёт, который бывает от табачного дыма за пару недель. Мои занавески, белые, с вышивкой, которые мне шила мама, — были сняты. Вместо них висела какая-то тряпка в цветочек.
Вторая комната — та, что поменьше, Дашкина, — была завалена вещами мальчика. Конструктор на полу. Одежда на спинке кровати. Кровать Дашки — без покрывала, матрас в пятнах.
Я вышла во двор. Подошла к фасаду. Левого наличника не было. На его месте — голая стена и четыре дырки от шурупов.
Я достала телефон и начала снимать. Молча. Двор. Клумбы. Бельё на яблоне. Веранду. Комнаты. Пепельницу. Занавески. Матрас. Стену без наличника. Сарай, в котором мой наличник лежал на земле, рядом со сломанным диваном.
Жанна вышла за мной.
— Вы чего снимаете? Костя сказал — нам разрешили тут жить. Мы тут временно. Что вы, как проверка какая-то?
Я не отвечала. Снимала. Семь минут видео.
Вечером я показала видео Сергею. Без слов. Поставила перед ним телефон и нажала «воспроизвести».
Он смотрел. Сначала спокойно. Потом — хмуро. Когда дошло до наличника — отвернулся.
— Ну они же не специально, — сказал он тихо.
— Серёж.
— Что?
— Я двенадцать лет. Ты слышишь? Двенадцать лет. А ты отдал это за один звонок.
— Я не отдавал. Я дал пожить.
— Посмотри на экран. Это — «дал пожить»?
Он молчал. Дашка стояла в дверном проёме, слушала. Потом ушла к себе и закрыла дверь. Было слышно, как она там что-то уронила.
— Мне завтра на работу, — сказал Сергей и встал.
Он ушёл в другую комнату. Я осталась сидеть на кухне. В квартире было тихо, только холодильник гудел. Июльский вечер, окна открыты, с улицы — запах нагретого асфальта и чьи-то голоса. Всё то же самое, что вчера, и неделю назад, и месяц. Только раньше тишина была нормальная. Наша. А теперь — между нами.
В субботу утром мне позвонила тётя Зина. Я знала, что Сергей ей рассказал — он не умеет держать вещи при себе, когда нервничает.
— Нина, ты меня послушай, — начала она без приветствия. — Костик мой — непутёвый, я сама знаю. Но он мужик, ему тяжело. Жанна эта — ладно, не подарок, но ребёнок-то при чём? Мальчишке десять лет, ему где жить? На вокзале?
— Тётя Зина, я не просила их ко мне заселяться. Это Сергей без меня решил.
— А ты что — чужая? Ты жена его. Серёжка вас просит — потерпите месяц-другой, пока Костик не найдёт. А ты упёрлась. Дача стоит, зимой всё равно пустая. Что тебе, жалко?
— Мне жалко, — сказала я. — Мне жалко, что мой дом, в который я вложила всё, что у меня было, курят, ломают и обживают, как будто он ничей. Мне жалко, что мои занавески сняли и мой наличник содрали.
— Наличник! — тётя Зина хмыкнула. — Из-за деревяшки — такой скандал.
Из-за деревяшки.
— Тётя Зина, у Кости есть мать. Вы. У вас однокомнатная в Туле. Пустите его к себе.
Пауза. Длинная. Потом:
— Нина, я пожилой человек, мне семьдесят лет. Я не могу с чужими людьми в одной комнате.
— А я, значит, могу?
Она бросила трубку.
Я поставила Сергею условие: или они съезжают до конца июля, или я еду сама и меняю замки. Без разговоров с Костей, Жанной и тётей Зиной.
Сергей молчал два дня. На третий сказал:
— Ладно. Я сам поговорю.
Он поехал в Алексин в субботу. Вернулся в воскресенье вечером, чёрный от загара и злой. Молчал. Я не спрашивала. За ужином Дашка спросила:
— Пап, ты чего такой?
— Устал.
— Ты там что — ремонт делал?
Он посмотрел на неё, потом на меня.
— Делал, — сказал коротко.
Потом, когда Дашка ушла, он рассказал. Костя и Жанна уехали — Сергей их попросил, они обиделись, Жанна хлопала дверями, Костя сказал «понял, братан, нормально, посмотрим, кто тебе в старости стакан воды подаст». Тётя Зина позвонила Сергею, пока он был там, — кричала, называла его предателем.
А потом Сергей увидел дом.
Он три часа отмывал кухню. Менял Дашкино постельное бельё. Оттирал жёлтый налёт с окон. Привязал обратно бочку. Убрал верёвку с яблони — кора под ней потемнела, ободралась.
Наличник он принёс из сарая и попытался повесить. Но два крепления были отломаны. Сергей провозился с ним час и не справился.
— Нин, — сказал он, глядя в стол, — наличник я отремонтирую. Мне нужна эпоксидка и струбцины. На следующих выходных сделаю.
Я кивнула.
— Мне жаль, — сказал он. — Я думал — они нормальные люди. Думал — ну поживут и поживут. Не думал, что так.
— Ты не думал вообще, Серёж. Ты не подумал, потому что для тебя это было просто — дача. А для меня это — двенадцать лет.
Он молчал. Потом поднял глаза.
— Я знаю.
— Нет. Ты знаешь умом. А руками — не знаешь. Ты за все годы приехал туда работать — дай бог десять раз. А я — каждые выходные, пять месяцев в году, двенадцать лет подряд. Посчитай, если хочешь.
Он не стал считать.
В среду я зашла в «Магнит» после работы. Стояла у полки с крупами, выбирала гречку. Подошла Людмила Ивановна, бывшая бухгалтерша из школы, мы с ней знакомы лет двадцать, но никогда не дружили. Она знала тётю Зину по какому-то садоводческому товариществу.
— Нина, я слышала — ты родню Серёжину на улицу выставила?
Я повернулась. Людмила Ивановна стояла с корзиной, в которой лежали кефир и батон, и смотрела на меня поверх очков с тем выражением, которое бывает у людей, когда они уже всё решили, но хотят послушать для формы.
— Людмила Ивановна, это не ваше дело.
— Конечно, не моё. Но знаешь, Нин, я скажу как есть. Мужчина с ребёнком, без крыши, а ты из-за какой-то дачи — скандал. Ну нехорошо. Дача — это вещь, а люди — это люди.
— Вы были у меня на этой даче?
— При чём тут…
— Вы видели, что они там сделали?
— Ниночка, ну что они могли сделать за три недели?
Я поставила гречку в корзину, развернулась и пошла к кассе. За спиной Людмила Ивановна сказала — негромко, но так, чтобы я слышала:
— Вот такие бабы мужиков и теряют. Из-за ерунды.
Кассирша подняла голову, посмотрела на меня. Я расплатилась, взяла пакет, вышла. На парковке села в машину, положила руки на руль и смотрела прямо перед собой, в белую стену магазина, минуты три. Потом завела мотор и поехала домой.
В следующую субботу Сергей встал в шесть утра. Я слышала, как он гремел в прихожей, собирал инструменты. Потом зашёл на кухню — я уже не спала, сидела, пила кофе.
— Я на дачу, — сказал он. — Наличник буду клеить. И яблоню посмотрю — может, кору обработать надо.
Я молча достала из ящика садовый вар и протянула ему.
Он уехал. Вернулся вечером, с исцарапанными руками и обгоревшей шеей. Молча помылся, сел ужинать. После ужина сказал:
— Наличник склеил. Повесил. Криво немного — я не так аккуратно, как ты. Но держится.
— Спасибо.
— Яблоню замазал. Кора вроде не глубоко пострадала. Газон подстриг. Клумбу восстанавливать не стал — не знаю, что куда сажать. Покажешь в следующий раз?
— Покажу.
Он помолчал.
— Нин, мать позвонила, — он имел в виду тётю Зину. — Говорит, Костя нашёл комнату в Щёкино, снимает за девять тысяч. Жанна устроилась на кассу в «Пятёрочку». Мать им помогает — с пенсии отдаёт пять тысяч в месяц.
— Хорошо.
— Мать сказала — ты могла бы извиниться.
Я посмотрела на него.
— Серёж.
— Я знаю, — он поднял руку. — Я ей сказал, что извиняться тут должен я. Она бросила трубку.
Дашка вышла из своей комнаты, села рядом с отцом. Положила голову ему на плечо.
— Пап, а ты меня в следующий раз на дачу возьмёшь? Мне Кирюшу жалко, но я хочу свою кровать проверить. У меня там, под матрасом, книжка лежала. «Гарри Поттер», четвёртая часть. Бабушка Валина закладка в ней, открыточка.
Сергей обнял её одной рукой.
— Возьму.
Я встала, убрала тарелки. За окном было ещё светло — конец июля, длинные вечера. Из двора доносился звук мяча, кто-то из соседских ребят играл. Обычный вечер. Мы не ругались. Не мирились — потому что формально помирились. Сергей починил наличник, извинился, признал. Всё правильно.
Только я теперь знала, чего стоит его доброта. Она всегда за чей-то счёт. Раньше — за мой. Теперь он это понял, и я видела, что ему стыдно. Но стыд — это не гарантия. Стыд проходит. А следующий Костя найдётся.
Я поставила тарелки в мойку. За стенкой Дашка смеялась — Сергей ей что-то показывал в телефоне.
На даче — я знала — наличник висит. Криво. С заметным швом, где Сергей склеил. Он будет держаться. Но трещину на дереве видно, если подойти близко. Впрочем, никто же не подходит.
– Хотела поехать с нами в отпуск за чужие деньги? Не выйдет!