Градусник выскользнул из мокрой, слабой ладони и разбился о паркет прежде, чем Катя успела осознать собственную слабость. Звук был тонкий, почти музыкальный, но ртутные шарики, брызнувшие в стороны, напоминали живую, ядовитую ртуть, которая тут же затекла в микроскопические щели дорогого дубового пола. Она смотрела на них, не в силах пошевелиться. Тело ломило так, словно по нему проехались катком, а градусник за окном, казалось, показывал температуру воздуха. Тридцать девять и три держались с ночи, превращая прохладную спальню в душный предбанник ада.
Илья вошел бесшумно, потому что привык заходить на свою территорию с грацией хищника, уверенного, что добыча никуда не денется. От него пахло морозом, хорошим парфюмом и свежесваренным кофе. В руке он держал фирменный бумажный стаканчик, а на лице застыло выражение брезгливого недоумения, смешанного с плохо скрываемым чувством голода. Он не спросил, как она себя чувствует. Он осмотрел поле боя.
Белый итальянский плед, под которым Катя пыталась согреться, свешивался с кровати на пол. Рядом с краем пледа, в лужице разлившегося чая, валялся вчерашний носовой платок. Илья подошел ближе, аккуратно ставя кроссовки так, чтобы не вступить в осколки стекла.
— Ты чего дрянь, заболеть вздумала перед праздниками? — его голос был звонким и холодным, как натянутая струна на морозе. — А кто готовить будет? У меня завтра партнеры придут, я их, блин, пиццей из доставки кормить должен?!
Он не просто говорил. Он поддел носком дорогого кроссовка свисающий край одеяла и пнул его, отбрасывая ткань обратно на кровать. Грязный, мокрый след от подошвы остался на белоснежной ткани, как клеймо. Катя проследила за этим движением взглядом, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, не имеющая отношения к температуре. Она строила дома. Она проектировала пространства, в которых люди должны были чувствовать счастье и покой. Ее чертежи были безупречны, линии выверены до миллиметра, здания получали премии. А ее собственный дом стоял на зыбком песке чужого одобрения, и сейчас этот песок уходил из-под ног с мерзким чавкающим звуком.
— Илья, у меня тридцать девять. Я встать не могу, — прошептала она пересохшими губами. Ей казалось, что она кричит, но на деле это был жалкий, сдавленный хрип.
— Значит, надо было вчера не шляться по магазинам за своими тряпками, а готовить, — парировал он, даже не глядя на нее. Его взгляд был прикован к экрану айфона. — К шести будь огурцом. Мать расстроится. Ты же знаешь, ей важны эти семейные ужины. Это традиция. И не вздумай ее заразить своей холерой.
Он вышел, так и не предложив стакан воды. Хлопнула входная дверь. Катя осталась лежать, глядя в потолок. Она представляла, как ядовитая ртуть из разбитого градусника медленно испаряется, смешиваясь с воздухом, которым она дышит. Отравляет ее изнутри. Но внутренний голос, голос ее архитектурного, структурного мышления, подсказывал: отравляет ее не ртуть. Отравляет ее нечто другое. То, что длится годами и не имеет антидота.
Время сломалось. Она провалилась в тяжелое, липкое забытье, где сны были черно-белыми и душными. Разбудил ее не звонок домофона, а звук проворачивающегося в замочной скважине ключа. Этот звук она узнала бы из тысячи. Так отпирали двери только в одном случае — когда ее личное пространство переставало быть личным. Элеонора Константиновна, свекровь, вошла в квартиру так же, как ее сын — по-хозяйски, не снимая обуви.
Стук ее каблуков по паркету звучал как метроном, отсчитывающий последние секунды Катиного терпения. В спальню она вплыла в клубах тяжелого парфюма и дорогой пудры. Шуба из соболя была распахнута, открывая взгляду идеально сидящее платье цвета марсала. В одной руке она держала авоську, набитую фермерскими продуктами, в другой — кожаную папку для документов.
— Ну, здравствуй, архитектор, — пропела Элеонора Константиновна, ставя авоську прямо на туалетный столик, заваленный лекарствами. По стеклянной крышке тут же пополз мутный след от подтаявшего сельдерея. — Илюшенька звонил, весь на нервах. Срываются какие-то его сделки из-за того, что дома бардак. Ну ничего. Мама пришла. Мама спасет положение.
— Элеонора Константиновна, простите, я действительно неважно себя чувствую, — Катя попыталась приподняться на подушках, но тело ответило резкой болью в пояснице. — Я бы не хотела вас заразить.
— Заразить? — свекровь расхохоталась сухим, дребезжащим смехом. — Милочка, я балерина. Я тридцать лет танцевала с переломами и температурой. Настоящая женщина на ногах смерть встречать должна, за станок держась, а не валяться в кровати, придумывая себе болезни. Твоя слабость — это твой эгоизм. Ты просто не хочешь готовить.
Она не ждала ответа. Элеонора Константиновна развернулась и отправилась на кухню, и уже через минуту оттуда послышался грохот кастрюль, звон ножей и монотонные причитания о том, что нынче девушки пошли хрупкие, инфантильные и совершенно не приспособленные для семейной жизни. Катя слушала этот шум, и внутри нее, под слоем жара и слабости, начинала закипать ярость. Холодная, расчетливая ярость человека, который внезапно прозрел.
Свекровь готовила свой коронный холодец. Тот самый, который Илья превозносил до небес каждое первое января. Рецепт передавался в их семье из поколения в поколение, и не дай бог было предложить что-то другое. Пока свекровь гремела посудой, Катя, превозмогая дрожь в руках, дотянулась до ноутбука, стоявшего на прикроватной тумбе. Лера, ее старая институтская подруга, а ныне безжалостный адвокат по бракоразводным процессам, как-то сказала ей: «Если хочешь узнать правду о мужчине, не заглядывай в его телефон. Загляни в банковскую выписку. Там не врут».
Еще полгода назад Катя посмеялась бы над этим советом. Она верила Илье. Она вложила в его стартап деньги, вырученные от продажи бабушкиной квартиры в Подмосковье. Это было ее наследство, ее подушка безопасности, ее «кирпичики», как она их называла. Илья тогда говорил, что стартап вот-вот выстрелит, что они станут миллионерами, что этот вклад — инвестиция в их общее будущее. Общий счет, на который уходили ее премии за архитектурные проекты и его нерегулярные доходы, должен был быть неприкосновенным запасом семью на черный день. Она ввела пароль. Экран загрузился, явив интерфейс мобильного банка.
Баланс общего счета составлял тридцать две тысячи рублей и несколько копеек. Цифры пульсировали перед глазами. Катя моргнула, прогоняя пелену. Она ждала увидеть там сумму с шестью нулями. Она помнила, как месяц назад перевела туда крупный гонорар за проект торгового центра. Деньги исчезли. Дрожащим пальцем она открыла историю операций и начала листать. Транзакции выстроились в ряд, словно приговор. Рестораны высшей ценовой категории, в которых она никогда не была. Переводы на счет некой «Светланы Н.» с назначением платежа «за дизайн-проект интерьера». Покупка в ювелирном бутике ЦУМа — серьги с бриллиантами на сумму, сопоставимую с ее месячным доходом.
Она откинулась на подушки. В висках стучало. Дизайн-проект интерьера? Катя была архитектором с красным дипломом. Если бы Илье нужен был дизайн, он обратился бы к ней. Но он заплатил какой-то Светлане. В памяти всплыла недавняя сцена: Илья дарит ей на годовщину свадьбы красивые серебряные серьги. Она тогда удивилась, что коробочка без фирменного пакета. Он сказал, что потерял чек. Теперь пазл складывался. Бижутерия из масс-маркета, купленная за три тысячи, была вручена ей, а бриллианты уплыли на чужие уши.
В груди что-то сжалось, но она запретила себе плакать. Слезы — это потеря влаги, а она и так обезвожена. Она действовала на автомате. Набрала номер Леры. Гудки шли долго, но подруга сняла трубку после третьего.
— Катька, у тебя голос, как у ожившего мертвеца, — вместо приветствия отрезала Лера.
— Лер, он вывел все деньги с общего счета, — тихо, чтобы не услышала свекровь, проговорила Катя. — Там пусто. И я нашла переводы какой-то бабе.
В трубке повисла пауза. Слышно было, как Лера затянулась сигаретой.
— Так, подруга, слушай сюда. Твоя ошибка не в том, что ты заболела. Твоя ошибка — ты поверила, что любовь — это когда тебя терпят. А любовь — это когда тебе не врут про деньги. Немедленно ищи документы. Завещание, договоры займа, устав его компании, все, что плохо лежит. Твоего бабкиного наследства там уже нет, но мы должны понять, куда он его закатал. И не вздумай жалеть его, поняла? Такие, как он, не меняются. Они мимикрируют.
Разговор прервался, потому что в коридоре послышались шаги. Элеонора Константиновна заглянула в спальню, вытирая руки о передник.
— Катюша, а где у вас сотейник? Неужели ты даже сотейник не купила? Илюшенька так любит мясо по-французски. Придется мне свою посуду везти. Кстати, о посуде. Илья просил передать, чтобы ты подготовила финансовый отчет за уходящий год. Он хочет видеть, на что уходят семейные деньги.
Катя чуть не рассмеялась этой чудовищной иронии. Семейные деньги. Те самые, которых уже не было.
— Обязательно подготовлю, — произнесла она ровным голосом. — Прямо как только жар спадет.
Свекровь поджала губы и удалилась обратно на кухню. Катя подождала, пока звуки готовки возобновятся с новой силой, и на негнущихся ногах сползла с кровати. Пол качнулся под ней, пришлось ухватиться за стену. Медленно, шаг за шагом, она добралась до кабинета Ильи. Дверь была закрыта, но ключ торчал в замке с внешней стороны. Он никогда не прятал от нее ключи, считая жену существом подчиненным и нелюбопытным. Илья всегда говорил, что у них не должно быть тайн. Видимо, его тайны просто хранились в ящике стола, а ее тайны не подразумевались в принципе.
Ящик стола был заперт. Катя подергала ручку, испытывая прилив злости. Затем ее осенило. Кодовый замок на антикварном бюро, которое так любила свекровь. Четыре цифры. Она набрала дату рождения Элеоноры Константиновны. Замок щелкнул, открывая доступ к содержимому.
Внутри лежали папки. В идеальном порядке, подписанные аккуратным почерком мужа. Она вытащила одну наугад. «Договор инвестиционного займа». Ее подпись. Подпись Ильи. Сумма — та самая, от продажи бабушкиной квартиры. Но в графе «назначение платежа» значилось не «совместный бизнес», а «безвозвратный займ учредителю с правом последующего выкупа доли». Безвозвратный. Он даже не удосужился замаскировать это подо что-то приличное.
Под ним лежал другой документ. Свежий, датированный месяцем ее последнего сильного бронхита. Предварительный договор купли-продажи половины его компании некоему венчурному фонду. Сумма сделки почти до копейки совпадала с суммой, пропавшей с их общего счета. Он обналичивал ее наследство, перегоняя его через подставные контракты, чтобы в будущем, при разводе, сказать: «У меня ничего нет, это долги компании».
Зазвонил его телефон, забытый на столе. Уведомление из мессенджера светилось на экране. «Светлана Н.» писала: «Илюш, спасибо за ужин. Я подготовила проект, он просто бомба. Целую в плечико». Катя заскрипела зубами. Теперь она знала, какой именно «дизайн-проект» разрабатывала эта женщина. И для какого именно плечика покупались бриллианты.
Внезапно она поняла, что нужно делать. Она достала свой телефон, лежащий в кармане халата, и нажала кнопку записи диктофона. Аккуратно задвинула ящик, закрыла кабинет и вернулась в спальню, легла обратно под одеяло, словно и не было этого шпионского рейда. Через пять минут хлопнула входная дверь. Элеонора Константиновна ушла, так и не попрощавшись, оставив после себя запах вареного мяса и грязный пол.
К вечеру температура спала до тридцати семи и трех. Катя приняла душ, чувствуя, как вода смывает не только пот, но и липкое отвращение. Она заставила себя встать и пойти на кухню. Плита была залита бульоном, повсюду валялись очистки, но в холодильнике стоял готовый холодец. Свекровь сделала свое дело. Генеральная репетиция предательства была в самом разгаре.
Илья вернулся домой ровно в семь вечера. Он вошел с букетом пионов — ее любимых цветов. Это было настолько топорно и театрально, что Катя едва не рассмеялась. Пионы в декабре стоили как крыло от самолета, и этот жест должен был символизировать покаяние. Вот только она уже знала цену его покаянию.
— Кисуля, — протянул он, зарываясь носом в ее влажные волосы, пока она стояла у плиты и нарезала хлеб. — Прости меня за утро. Я психанул. Сделка срывается, партнеры — редкостные козлы. Нервы ни к черту. К тому же у мамы опять давление, она так за тебя переживала.
Катя механически кивала, чувствуя запах алкоголя, исходящий от него. Он был «на важной встрече», но от него разило виски. Внутренний голос шептал ей: «Он обнимает тебя, а сам думает, куда вложить оставшиеся гроши, чтобы ты не забрала их при разделе». Ей хотелось вонзить нож для хлеба ему в плечо, но она сдержалась. Ее оружием должен был стать не нож, а информация.
— Ничего страшного, Илюш, — проговорила она ласково, почти мурлыча. — Я уже почти в норме. Мама твоя приезжала, все приготовила. Будет праздник.
Он просиял. Именно этого он и ждал — полного прощения без необходимости извиняться по-настоящему. Вечер прошел в гнетущей суете. Они расставили посуду, протерли бокалы. Катя надела красивое платье, скрывающее бледность лица за слоем макияжа. Телефон она оставила на видном месте в гостиной, активировав диктофон, как только Илья начал рассказывать о своих «гениальных» планах на следующий год.
Часы пробили девять вечера. Ужин начался. Элеонора Константиновна сидела во главе стола, словно королева-мать на троне. Ее холодец дрожал в хрустальной вазе идеальным янтарным столбом. Илья суетился вокруг матери, подкладывая ей салат и подливая вина. Катя была статистом на этом празднике жизни.
Звонок в дверь раздался в тот момент, когда Элеонора Константиновна завела свою коронную песню о том, что современные женщины разучились ублажать мужчин. Илья нахмурился.
— Ты кого-то ждешь?
— Нет, — честно ответила Катя.
Он пошел открывать, и в прихожей раздался шум. Звонкий, циничный и абсолютно бесцеремонный голос Леры разнесся по всей квартире:
— Всем салют! Не ждали, а я пришла! Илюха, прости, я без звонка. Катюша трубки не берет вторые сутки, а у нас новости века, которые требуют немедленного семейного совета!
Лера ворвалась в гостиную, словно фрегат в штиль. На ней было коктейльное платье с люрексом, а в руках вместо подарка она держала видавшую виды папку из кожзама. Она шлепнула эту папку на стол, прямо между салатом оливье и заливной рыбой. Брызги соуса полетели на скатерть. Элеонора Константиновна отшатнулась, как от прокаженной.
— Что это значит? — взвизгнула свекровь. — Какая низкая клевета! Кто вас сюда звал?!
— Меня звала правда, — отрезала Лера, раскрывая папку. — Илья, можешь не бледнеть. Твоя махинация с выводом средств на счета фирмы-однодневки раскрыта. Дело в том, что твоя дражайшая супруга попросила меня пробить кое-какие данные для абсолютно рядового рабочего отчета, а я девочка дотошная. Я подняла историю вашего счета. И знаешь, что я там нашла? А нашла я замечательную схему, по которой деньги уходили в прачечную под названием «Дизайн-проект Светланы Н.». Кать, ты знала, что твой муж содержит эскортницу?
Эффект разорвавшейся бомбы был бы слишком слабым сравнением. Илья застыл с графином вина в руке. Его лицо превратилось в гипсовую маску, лишенную всех человеческих черт. Элеонора Константиновна вцепилась побелевшими пальцами в край стола, пытаясь найти опору. А Катя смотрела на мужа и видела не человека, а пустую оболочку, сброшенную змеей.
— Это ложь! — взревел наконец Илья, швыряя графин в стену. Красное вино потекло по дорогим светлым обоям, словно кровь. — Ты, дрянь, ты решила меня подставить?!
— Я? — Катя медленно встала, опираясь ладонями о стол. Хрусталь дрожал. — Я вложила в тебя все деньги моей семьи. Я дала тебе эту квартиру, этот уют, эти стены. Ты же пустил мою жизнь по ветру, а на остатки купил бижутерию своей шалаве.
— Ты думала, что купила меня за бабки своей бабки?! — заорал Илья, переходя на ультразвук. Он рванул на себя край скатерти. Тарелки, салаты, фарфор, хрустальная ваза со знаменитым холодцом — все это с грохотом и звоном полетело на пол. Останки холодца разлетелись студенистыми ошметками по паркету. — Я эти пять лет пахал на твое эго! Ты — холодная рыба, строительница хренова! Ты никогда меня не любила, тебе нужен был аксессуар! Я тебя никогда не любил! Мне нужна была твоя квартира и твои гребаные инвестиции!
Катя смотрела на него, не отводя глаз. Внутри все онемело. Боли не было. Была только ледяная, звенящая пустота.
Элеонора Константиновна поднялась со своего места. Ее величественная фигура возвышалась над разгромленным столом, как монумент лицемерию.
— Илюшенька, успокойся, — голос свекрови звучал на удивление ровно. — Она того не стоит. Я тебе говорила с самого начала: порода не та. Сразу было видно, ни кола, ни двора, одни амбиции. Удавиться за копейку готова, а туда же — в приличную семью лезет.
Лера хмыкнула, собирая со стола разлетевшиеся копии документов.
— Приличная семья, значит, — усмехнулась Лера, глядя прямо в глаза свекрови. — Ну-ну. Тогда почему ваш «приличный» сын переписывает имущество на подставных лиц, чтобы уйти от налогов? Или это семейное?
Илья схватил с вешалки пальто, рванул к двери.
— Ты вылетишь отсюда вон! Это и моя квартира тоже, между прочим! Завтра же подам на раздел! — прошипел он, пятясь к выходу.
— Удачи в суде, дорогой, — спокойно произнесла Катя, поднимая с пола свой телефон и отключая диктофон. — У меня тут столько компромата, что тебе и твоей матери светит не раздел имущества, а уголовное дело за мошенничество. Иди, проспись.
Элеонора Константиновна, цепляя сына за рукав, поспешила за ним. Дверь хлопнула так, что с косяка посыпалась штукатурка. В наступившей звенящей тишине слышно было только, как из крана в ванной капает вода. Катя рухнула на стул, чувствуя, как мелкой дрожью колотится тело.
— Надо ехать ко мне, — тихо сказала Лера, присаживаясь рядом и обнимая ее за плечи. — Вызовем врача, поправим здоровье, а завтра я их сотру в порошок.
— Уходи, — прошептала Катя. — Пожалуйста, Лер. Мне просто нужно выспаться одной. Завтра Новый год.
Подруга долго уговаривала ее, но Катя была непреклонна. Ей жизненно необходимо было остаться на руинах своего дома одной. Когда за Лерой закрылась дверь, Катя медленно обвела взглядом гостиную. Осколки посуды, лужи вина, грязные следы на паркете и этот несчастный, разбитый вдребезги холодец. Она начала методично собирать осколки, сметать их в совок. Ее движения были точны, как у робота. Мир сузился до размеров этого действия.
В углу, возле ножки дивана, она заметила перекатывающийся серебряный шарик. Тот самый, из утреннего градусника. Ртуть не испарилась. Она катала его кончиком пальца по ладони, завороженно наблюдая, как жидкий металл дрожит и переливается. Яд, который мог убить ее, так и не попал внутрь. А тот яд, что лился в уши годами, она только что выплюнула.
Затем она подошла к ноутбуку. В квартире было холодно, отопление, видимо, отключили из-за перепада давления в сети. Она села в кресло, накинув плед, и открыла почту. Пальцы летали над клавиатурой. Она писала. Не заявление на развод — это мелочь, рутина. Она готовила информационную бомбу. Письмо партнерам Ильи с приложенными сканами банковских выписок и договора с фирмой-однодневкой. Письмо в налоговую инспекцию с подробным описанием схемы вывода средств. Письмо в ассоциацию дизайнеров, куда Элеонора Константиновна так мечтала вступить как меценат, где подробно описывалось, на какие грязные деньги содержится этот «меценатский фонд».
Через час все было кончено. Она отправила последнее письмо и откинулась на спинку кресла. Ее бил озноб. Температура опять поднималась. В этот момент раздался звонок в дверь. Настойчивый, долгий.
На пороге стоял участковый и двое сотрудников МЧС. Соседи снизу, пожилая пара, испуганно топтались за их спинами.
— Хозяйка? У вас потоп! — строго сказал участковый, заглядывая в квартиру. — Вода с потолка соседей капает, проводку заливает! Вы что, не видите?
Катя обернулась. Из-под двери ванной комнаты медленно выползал ручеек чистой, прозрачной воды. Оказывается, Илья, уходя, в порыве животной злобы свернул смеситель и заткнул слив, открыв кран на полную мощность. Вода перелилась через край акриловой ванны и теперь методично затапливала паркет, пробегая по лабиринтам, созданным из лужиц вина и осколков.
Паркет вздувался на глазах, превращаясь в уродливое подобие морского дна. Сотрудники МЧС кинулись к стояку перекрывать воду, но Катя даже не сдвинулась с места. Она стояла босиком на мокром, холодном полу, глядя, как вода поглощает грязь, нанесенную сегодня в этот дом.
— Женщина, вам «Скорая» нужна? — участковый смотрел на ее пылающее лицо и блестящие глаза. — У вас, кажется, сильный жар. Почему не эвакуируетесь?
Катя обвела глазами залитую комнату, труп холодца на полу, открытый ноутбук с пометкой «отправлено» и улыбнулась. Улыбка вышла спокойной, почти умиротворенной.
— Нет, спасибо, — ответила она, вытирая мокрый лоб тыльной стороной ладони. — Жар уже спадает. Это был самый продуктивный вечер в моей жизни. С наступающим вас.
Она перешагнула через мокрый порог и пошла в спальню собирать вещи. Вода очистила этот дом от скверны. Осталось только дождаться, когда организм окончательно выжжет остатки чужого присутствия. Смертельная температура — это и есть лекарство.
Свекровь сожгла завещание мужа, чтобы оставить меня нищей. Она не знала, что настоящее завещание зашифровано в моей кулинарной книге