— Леночка, принимай подкрепление! — Галина Петровна вкатила чемодан на колёсиках и поставила у стены два набитых пакета. — Ну где тут моя внучка, показывай.
Алиске было четыре месяца. Лена вторые сутки толком не спала — дочка путала день с ночью, просыпалась каждые полтора часа. Дима по телефону обещал: «Мама заедет на пару дней, поможет». Пару дней. Чемодан на колёсиках говорил другое.
— Галина Петровна, мы же договаривались, что вы в субботу…
— А чего тянуть? Дима сказал, ты тут одна не справляешься. Вот я и решила пораньше. Между прочим, два часа в электричке тряслась.
«Дима сказал — не справляешься». Лена молча запомнила.
Чемодан Галина Петровна распаковала за двадцать минут. Нижнее бельё — в Димин комод, сдвинув его футболки в угол. Халат — на крючок в ванной, на место Лениного полотенца. Тапочки — у порога, ровно посередине, так, что Лена каждый раз их задевала, когда выходила с коляской.
— Диван в зале мне подойдёт, — сказала она тоном, каким принимают номер в санатории. — Только плед потолще нужен, у вас тут продувает.
В июне. В двушке с пластиковыми стеклопакетами.
В их двушке, за которую они платили ипотеку тридцать две тысячи в месяц, лишнего места не было. Зал — он же гостиная, он же Димин угол с компьютером по вечерам. А теперь — свекровкина спальня.
Первый вечер Галина Петровна провела продуктивно: переставила специи на кухне по какому-то своему принципу, объяснила, что детские вещи нужно гладить с двух сторон, и трижды сказала «в наше время». Дима вернулся с работы, увидел мать, обнял и сказал:
— Мам, ну здорово, что приехала. Лен, правда здорово?
Лена улыбнулась. Зубами.
На второй день Лена поняла систему. «Помогать» в понимании Галины Петровны означало: сидеть на кухне, руководить и ждать результатов. Алиску она брала на руки два раза — оба раза Лена была в душе, и оба раза, выйдя, заставала дочку орущей, а свекровь растерянной.
— Ну она не успокаивается, что я сделаю, — Галина Петровна протягивала внучку обратно. — Ей мать нужна. А я пока тебя ждала — кастрюли протёрла, у тебя там нагар был.
Нагар был от вчерашнего Диминого ужина, который Лена готовила одной рукой, держа Алиску на второй. Но спасибо, конечно, за кастрюли.
Зато к обеду свекровь усаживалась за стол. Именно усаживалась — складывала руки, поглядывала на плиту. На второй день спросила прямо:
— Леночка, а обед сегодня что у нас?
«У нас». Лена опять запомнила.
Она варила себе кашу, грела суп из мультиварки, нарезала овощи — обычная еда кормящей матери, не до ресторанов.
— А посущественнее ничего? Дима вечером голодный придёт.
— Дима себе сам в «Перекрёстке» готовое берёт. Или я ему вечером что-нибудь сделаю.
— В наше время мужа полуфабрикатами не кормили, — сказала Галина Петровна и подцепила вилкой Ленин огурец с тарелки.
Переломило Лену на третий день. Алиска кричала с шести утра, Лена носила её по квартире, укачивала, кормила, снова укачивала — карусель, знакомая каждой матери с грудничком. В девять дочка наконец уснула. Лена вышла на кухню. На столе стояла грязная сковородка, тарелка с присохшими остатками яичницы и чашка с использованным пакетиком.
Галина Петровна сидела в зале и смотрела сериал на Ленином ноутбуке. Звук на максимум.
— Между прочим, масло кончается, — сообщила она, не оборачиваясь. — И хлеб вчерашний. Сходила бы.
Лена постояла над этой сковородкой секунд десять. Потом вымыла свою чашку, поставила в сушилку и ушла к Алиске.
Сковородку она не тронула. Ни в тот день, ни на следующий.
На четвёртый день Лена сварила себе лапшу и порезала помидор. Галина Петровна появилась на кухне через полминуты — чутьё у неё было безотказное.
— О, готовишь? А мне?
— Галина Петровна, я только на себя, мне через десять минут Алиску кормить. Плита свободна, продукты в холодильнике — берите что хотите.
Свекровь моргнула.
— В смысле?
— Крупы на верхней полке, мясо в морозилке. Готовьте, что душа просит.
Готовить Галина Петровна умела — но у себя дома, по настроению, и чтобы потом хвалили. Здесь она считала себя гостьей, а гостей, между прочим, кормят. Она пожарила себе картошку. Перевела полбутылки масла, забрызгала плиту, сожгла две спички, потому что электроподжиг нажала не с той стороны, и забыла выключить вытяжку.
— Я, конечно, никому не навязываюсь, — сказала она вечером Лене, — но в нормальных семьях хозяйка на всех готовит.
— Я бы рада, Галина Петровна, но с Алиской на руках — сами видите. Еле на себя успеваю.
Голос — ровный, виноватый даже. Лена отрепетировала этот тон перед зеркалом, пока кормила дочку. Спокойствие и лёгкая беспомощность. Не придерёшься.
Со стиркой вышло ещё проще. На пятый день Галина Петровна сложила свою блузку и юбку в корзину с детским бельём.
— Леночка, закинешь вместе? Много места не займёт.
— Ой, Галина Петровна, я детское стираю на специальном режиме, с детским порошком, при шестидесяти градусах. Ваши вещи лучше отдельно. Машинка освобождается к семи вечера, я покажу, какой режим ставить.
— Показать? Мне?
— Ну у нас модель новая, там двадцать программ, я сама первый месяц путалась.
Стиральную машину Галина Петровна в итоге освоила — хватило часа и трёх звонков Диме на работу. Но высказала всё, что думала о «двадцати программах, когда нормальному человеку хватит двух» и о «нынешних невестках, которые пальцем лишний раз не шевельнут».
На седьмой день она попросила сходить в аптеку.
— Лена, мне бы таблетки от давления купить. Забыла свои дома.
— Ой, Галина Петровна, я с коляской до аптеки не дотащусь, там на входе три ступеньки и пандуса нет. Сходите сами? Тут рядом, за «Пятёрочкой» направо, пять минут.
— Я в чужом городе! Я дорогу не знаю!
— Я вам на телефон адрес скину. Там навигатор покажет. Заодно прогуляетесь, погода хорошая.
Галина Петровна ушла. Вернулась через полтора часа — нашла аптеку, зашла в «Пятёрочку» за кефиром, по дороге заблудилась и спрашивала дорогу у дворника. Молча села в зале и просидела до вечера, не сказав Лене ни слова.
Диме Галина Петровна позвонила на шестой день. Лена услышала не специально — свекровь заперлась в ванной, но слышимость в их двушке была такая, что Алискин чих в детской отдавался на кухне.
— Дима, я не знаю, что с твоей женой. Она меня не кормит. Стирать не стирает. В аптеку отправила одну, я там чуть не заблудилась. Я к вам помогать приехала, а меня тут как чужую держат.
Пауза. Дима что-то отвечал — тихо, Лена не разобрала.
— Как это «она с ребёнком»? А я на что приехала? Только она мне ребёнка толком не даёт! Покормит и забирает. Я сижу как мебель. Между прочим, я два часа в электричке тряслась, не для того чтобы тут сериалы смотреть!
Вечером Дима отвёл Лену в кухню.
— Лен, ну ты чего? Мама жалуется.
— На что конкретно?
— Говорит, ты ей даже поесть не предлагаешь.
— Дим, я предлагаю. Продукты. Плиту. И свободное время, которого у неё вагон. Твоя мама — взрослая здоровая женщина. Она сама сказала, что приехала мне помогать. Пока что помогаю ей я.
— Она пожилой человек, Лен.
— Ей пятьдесят восемь лет. Она в прошлом году в «Кросс нации» бежала десятку. Дим, я сплю по три часа в сутки. Кому тут нужна помощь?
Дима помолчал.
— Она моя мать.
— А я твоя жена. И мне с ребёнком тяжелее, чем ей с телевизором.
Дима не ответил. Ушёл в зал. Галина Петровна победно вынесла ему тарелку — приготовила сама, показательно, с полной сервировкой на подносе.
На восьмой день Лена узнала про квартиру. Не подслушивала — кормила Алиску в спальне, а Галина Петровна разговаривала с подругой по телефону через стенку, не особо таясь.
— Нет, Валь, всё нормально, я пока у Димочки поживу. Квартиру Серёга с «Авито» снял, до сентября, по двадцать пять тысяч, представляешь? Деньги сами капают. А я тут заодно с внучкой…
Двадцать пять тысяч в месяц. Июнь, июль, август, сентябрь — четыре месяца. Сто тысяч. Галина Петровна сдала свою однушку в родном городе и приехала жить к ним. Бесплатно. На их ипотечных метрах, на их продуктах, на Лениных нервах. «Помогать».
Вечером Лена рассказала Диме.
— Ну и что? Ей деньги нужны, пенсия маленькая.
— Дим, она живёт у нас за наш счёт и при этом зарабатывает на своей квартире. А мне говорит, что приехала помогать.
— Одно другому не мешает.
— Дим, она за восемь дней ни разу не погуляла с коляской. Ни разу не встала к Алиске ночью. Ни разу не сходила в магазин. Она помогла мне протереть кастрюлю. Одну.
— Это моя мать, Лен.
Три слова. И разговор закончился.
Вторую неделю Галина Петровна сменила тактику. Видимо, поняла, что жалобы сыну не работают — Дима сочувствовал, но дальше «мам, ну потерпи» не шёл. И свекровь решила доказать, что она необходима.
— Дай Алиску, я покачаю. Отдохни.
— Дай, я с ней посижу. Тебе же надо поспать.
— Давай я покормлю из бутылочки. У тебя же сцеженное в холодильнике стоит.
И Лена — она сама потом не могла объяснить, злость это или материнское — не давала. Вернее, давала, но на десять-пятнадцать минут и забирала обратно. Потому что каждый раз, когда свекровь брала Алиску, начиналось.
— В наше время пеленали нормально, а не в эти ваши коконы.
— Зачем ты на неё столько напялила, ребёнку жарко, потница будет.
— А соску дай, пусть пососёт. Нервная растёт, в мать.
На девятый день Лена зашла на кухню и застала Галину Петровну с Алиской на руках. Свекровь макала палец в блюдце с чем-то рыжим и подносила к губам внучки.
— Это что? — спросила Лена.
— Морковный сок. Разбавленный. В наше время с трёх месяцев давали, и ничего, все выросли.
Лена забрала дочку молча. Вылила сок в раковину. Руки у неё были абсолютно спокойные, а внутри — нет.
— Галина Петровна, ребёнку четыре месяца. Никаких соков, никакого прикорма. Педиатр сказал — с шести месяцев. Если хотите помогать — помогайте. Но по моим правилам.
— По твоим правилам мне тут вообще дышать нельзя, — ответила свекровь и демонстративно ушла в зал.
А Лена стояла и думала — может, она действительно перегибает. Может, свекровь правда хочет помочь, просто не умеет иначе. Она выросла в другое время, с другими нормами, с другим морковным соком. И приехала не только ради ста тысяч за квартиру — приехала и к внучке тоже.
Но каждый раз, когда Лена пыталась это принять, в голове всплывали слова: «Не справляешься». Дима сказал матери, что Лена не справляется. Не «ей тяжело, помоги». А «не справляется».
На одиннадцатый день Галина Петровна сварила манную кашу. С комками, жидковатую, слегка пересоленную — но сварила. Поставила тарелку на стол перед Лениным стулом.
— Поешь, — сказала она, когда Лена вышла из детской. — Нормально поешь, а то на своих лапшах скоро высохнешь.
Лена села. Посмотрела на кашу. На самом деле, ей стоило сказать спасибо. Это был первый раз за одиннадцать дней, когда свекровь сделала что-то для неё, а не для себя. Криво, с оговоркой, но — сделала.
— Спасибо, Галина Петровна.
Свекровь чуть выпрямилась. И тут же:
— Между прочим, молоко заканчивается. И яйца. Сходи, пока Алиска спит.
Лена отложила ложку.
— Вы же утром гуляли. Зайдите в «Пятёрочку» на обратном пути.
— Я вам что, прислуга — бегать по магазинам?
Тишина на секунду.
— Я тоже не прислуга, Галина Петровна.
Свекровь забрала тарелку с кашей, вылила остатки в раковину и молча ушла в зал. Лена доела свою лапшу.
Вечером двенадцатого дня всё сошлось. Дима вернулся с работы, и Галина Петровна уже ждала. Сидела в зале не в халате, а в той самой блузке, которую стирала сама, — и по этой блузке Лена поняла: сейчас будет парадный выход.
— Дима, сядь. Я хочу, чтобы ты при мне поговорил со своей женой.
Дима сел. Лена стояла в дверях детской с Алиской на руках.
— Мам, давай спокойно.
— Спокойно? — Галина Петровна встала. — Твоя жена меня голодом морит, а ты молчишь! Я в чужом городе одна в аптеку хожу. Мне стиральную машину в семь вечера выдают — как в общежитии. Ребёнка подержать не дают. Я к вам помогать приехала!
— Галина Петровна, — сказала Лена, — вы за двенадцать дней один раз сварили кашу. Один раз. А всё остальное время вы сидели в зале и ждали, когда вас обслужат.
— Я посуду мыла!
— Свою.
— Я с Алиской сидела!
— Пятнадцать минут, после чего сказали, что она нервная, и пытались накормить её морковным соком.
— Морковный сок — это витамины!
— Это аллергия в четыре месяца.
Галина Петровна повернулась к сыну.
— Ты слышишь? Ты слышишь, как она со мной разговаривает? Я, между прочим, не чужой человек. Я бабушка. А меня тут — как приживалку.
Дима потёр переносицу.
— Мам, Лена тебя голодом не морит. Продукты в холодильнике, плита работает. Ты сама можешь готовить.
— Могу, — сказала Галина Петровна тихо. — У себя дома могу. А тут я гостья, между прочим.
— Вы не гостья, — ответила Лена. — Вы нам сами сказали, что приехали помогать. Гости не живут две недели.
Она помолчала и добавила:
— И кстати. Вашу квартиру вы сдали Серёге с «Авито» по двадцать пять тысяч до сентября. Вы приехали не помогать, Галина Петровна. Вы приехали жить бесплатно.
Дима медленно повернулся к матери.
— Мам? Ты квартиру сдала?
Галина Петровна побледнела. Потом выпрямилась. Потом сжала губы.
— Это не ваше дело, что я со своей собственностью делаю. Мне пенсия — восемнадцать тысяч, я не знаю, как вы себе это представляете…
— Представляем, — сказала Лена. — Мы ипотеку платим тридцать две. Но вас кормим, стелим, терпим и ни копейки не просим. И вы ещё обижаетесь, что я вам в магазин не бегаю.
— Лен, — тихо сказал Дима.
— Что — Лен? Скажи мне, Дим. За двенадцать дней — один раз каша. И то потом оказалось, что каша — это повод отправить меня за молоком. Ты говорил — «на пару дней». Двенадцать дней. И чемодан до сих пор стоит.
Дима молчал.
Галина Петровна смотрела на сына. Сын смотрел в пол.
— Понятно, — сказала свекровь. — Всё понятно.
Чемодан она собрала за пятнадцать минут — быстрее, чем распаковывала. Лена слышала из детской, как щёлкает замок, как шуршат пакеты. Халат снят с крючка, бельё вынуто из Диминого комода.
В прихожей Галина Петровна остановилась. Она была в той самой блузке и в куртке, хотя на улице было двадцать два градуса.
— У вас тут невозможно жить. Невозможно. Ты, Дима, сам потом поймёшь, только поздно будет.
— Мам, не надо так, — сказал Дима. Он стоял за Леной и, к его чести, не прятался. Хотя и героем себя не чувствовал — это было видно по тому, как он держал руки, не зная, куда их деть.
— Надо, — ответила Галина Петровна. — Надо, раз по-другому не понимаете. Я приехала помочь, а вы… — Она посмотрела на Лену. — Ты своего добилась. Живи теперь.
Дверь закрылась. Чемодан на колёсиках застучал по ступенькам — лифт в их пятиэтажке не работал с апреля.
Дима ушёл в зал и сел на диван. На тот самый. Не сказал ни «ты была права», ни «ты перегнула». Взял пульт, включил телевизор и стал переключать каналы, не задерживаясь ни на одном.
Алиска захныкала в детской. Лена пошла к ней и в прихожей увидела пакет — один из тех двух, с которыми свекровь приехала. Заглянула: пять пар детских носочков, разноцветных, точно по размеру. Прорезыватель для зубов в запечатанной упаковке. И тюбик крема под подгузник — дорогого, аптечного, из тех, что Лена сама себе не покупала, потому что шестьсот рублей за маленький тюбик.
Не из «Фикс Прайса». Из аптеки. Купленный заранее, выбранный специально.
Лена убрала пакет на полку и пошла к дочке. Подняла Алиску, покачала. Потом одной рукой открыла комод и стала перекладывать Димины футболки обратно — на место, где двенадцать дней лежало чужое бельё.
Пенсионер выбрал молодую жену. А потом захотел обратно — в дом, где его любили, а не использовали